– Теперь вина… Вина хотите? – сказала медленно Луиза. – О, тут у нас «Под черною аркадою» хорошее вино… Мы можем много, много пить, пьянеть и забывать про все. Ведь мы – «Под черною аркадою».

Сюда не нужно приносить никаких чувств… Здесь все позволено, здесь все возможно…

С знойной мелодией пел рояль вдали. И воздух вздрагивал с какой-то тихой грустью, словно и он не мог быть светлым и спокойным, словно и он страдал и тосковал – о солнце и свободе.

<p>За решеткой</p>

Тюремная больница. В мужской камере выпили чай. Арестанты в халатах, наброшенных на плечи, как плащи, медленно ходят, ходят. Кое-кто спит на койках и кое-кто читает. Всех томит скука.

Тут и подследственные, и отбывающие срок, и каторжане.

В коридоре молодой надзиратель разговаривает с женщиной из уголовных через решетку ее двери. Наполовину дверь – стеклянная, одно стекло разбито.

– Сухенькая, не жирная! – И надзиратель протягивает руку и хлопает по плечу женщину.

Она лениво сбрасывает эту руку движением плеч.

– Была жирной, да жир-то ушел неизвестно куда.

– Тюрьма, – говорит надзиратель, – одно слово. Да и женщина – тоже тюрьма, когда приворожит.

– Надзиратель, зовут!

Он уходит, и женщина тихо подходит к окну. Окно высоко, и за решеткою виднеется полоса сияющего неба.

– Покурить! – Женщина свертывает папироску и холодным безжизненным взглядом не отрывается от узкого ключа блистающей лазури. Вверху мелькают чернеющие точки летящих птиц.

– Кто там такая в «женской»? – тихо спрашивает каторжанин Артемий у Гришки.

– Уголовная, из барынь, молодая.

– Ну, ступай на разведки.

– И то пойти.

А женщина по-прежнему угрюмо смотрит на полоску неба и на чернеющие точки птиц. И она вспоминает свой первый день тюрьмы. Ей казалось тогда, что она дня не выживет, что она задохнется там, в клетке. А теперь ничего: спокойна, привыкла. Жить можно…

Синеватый дымок слетает с ее губ и вьется тонкими кудрями, скользя в окно.

– Тссс! Табачку не желаете, барышня? Готовые есть папиросы, под названием «Бижу». – И улыбающаяся физиономия Гришки показывается возле решетки.

И женщина подходит к двери, берет коробочку «Бижу». Вид этих тонких папиросок напоминает ей все ее прошлое, такое близкое и так безмерно удалившееся от нее за эти несколько месяцев: и отдельные кабинеты, и сюртуки мужчин, пропитанные тонким запахом сигар, все сказанные ею и слышанные ею грязные слова… И ни сожаления. Все это далеко теперь ушло…

– Вы тут за что? – говорит Гришка.

– За что? – Она поводит нервно своими стройными плечами. – Так, – говорит она.

Гришка знает политику, и он не спрашивает больше.

– У вас колечко, – говорит он нежно. – От друга?

Она смотрит на свое кольцо – золотое, с небольшим и блестящим рубином.

– Хорошее колечко! – говорит Гришка.

– А вы за что тут? – спрашивает женщина.

– За воровство мы… Хорошее колечко!

Плутоватые узкие глаза его не отрываются от ее пальца. Она смеется.

– Оно так нравится? Возьмите, за папиросы вам. – Она снимает с пальца узкое кольцо.

«Рубля три дадут смело, – оценивает Гришка про себя. – И зачем отдает?»

К ним подходит Артемий. В больнице он без кандалов, и его умное серьезное лицо с глубокими глазами как-то не вяжется с его халатом и решетками.

– Вот барышня подарок сделала, – говорит Гришка.

Артемий быстро взглядывает на молодую женщину, лениво прислонившуюся к косяку.

– За что вы? – скользит его шепот.

Она молчит, и они несколько минут серьезно смотрят друг на друга.

– Завертелась, запуталась… – говорит она тихо. – Теперь же как-то все равно мне – тюрьма и воля.

– Ну, воля лучше, – говорит Артемий. – Теперь в этой тюрьме я из-за воли. Я с каторги все бегаю: вернут меня обратно в каторгу – я снова убегу. Так и живу. Плети, понятно. Ведь «лишенный всех прав состояния». Ко всему привыкнешь. А все же воля лучше! Подышишь воздухом, понюхаешь, расчистишь нос, а там опять… Иногда все же удается пожить подольше на свободе, и широко пожить. Вот теперь сплоховал. А вам куда? На Сахалин?

– Нет, мне только тюрьма.

– Сахалин-то потом: он придет еще.

И ее губы чуть-чуть трогает улыбка. Не все ль равно – Россия или Сахалин?

– Может, и будет Сахалин.

– А Сибирь все же лучше, простору в ней много. Вернут на каторгу – сбегу… Китайского мне винограда теперь хочется. Поел бы.

– Эй! В камеру! На место!

Надзиратель вернулся и кричит у порога.

– Спасибо за колечко вам, – тихо шепчет Артемий. – Все развлечение будет.

И он уходит медленно, натягивая свой халат на плечи.

<p>Маргаритка</p>

Андрэ закурил сигару, опираясь в край парапета из серого камня.