И мертвою была дорога с наростами закоченевшей грязи. И мертвыми были деревья, покрытые печальною осенней ржавчиной.

Тихо… Не чувствуется в воздухе подавленного горя, не падают с деревьев слезы…

И медленно, едва передвигая свои уставшие измученные ноги, по дороге бредут мимо леса угрюмые люди.

Уныло лес глядит своими ржавыми глазами. С печальной жалобой качается подломленная ветка дуба.

И желтая, подернутая тусклой позолотой, листва журчит почти беззвучно, тихо, качаясь и дрожа.

– Холодно… Нет надежды! Нет спасения!

В молочной сетке паутины паук повис, задумчиво раскинув лапы.

И тихо, тихо… Несложными шагами по грубой, сбившейся комками грязи идут старые люди.

У них, как у заснувшего нахмуренного леса, нет больше ни надежд, ни желания.

– Конечно! Конечно! – бормочут губы, которые уж разучились говорить, которые не знают больше живых и гордых слов, блестящих, словно радуга надежды и победы…

Печаль застыла в воздухе под сдвинутыми тучами осеннею листвой.

Нет надежды… Фигуры бредут и бредут по безрадостной тихой дороге… Повисли волосы седыми клочьями.

Во взгляде глаз потухло любопытство – никакого там нет ни чувства, ни мысли…

И губы сжались с недовольством, с ужасным недовольством старости, которая, пройдя всю жизнь и видя смерть, сама не знает, чего хочет: жизни или смерти.

Бесконечной глухой и слепой вереницей идут старые люди. Шеи сморщились резкими складками…

И лист, сухой, последний, слетает с вздрогнувшей березы.

И сумерки кончаются, и ночь близка… Темнеет воздух…

Своей безжалостной дорогой бредут усталые и сгорбленные люди, неся в сердцах своих и на плечах своих отчаянье, беспомощность и скорбь.

<p>Томазо</p>

В полутемном туннеле, под тяжелыми сводами гор, идет работа, и тихо двигаются белые фигуры утомленных людей с фонарями в руках. И стучат заступы, впиваясь в камни острыми ударами: «Работай! Пусть процветает жизнь… Для этого нужны грубые руки, которые будут трудиться под землей, на земле и повсюду. Работай!»

Томазо тоже стучит заступом при свете фонаря. У Томазо широкие стройные плечи и черные печальные глаза.

Твердыми мирными взмахами отбивает он камни от серой скалы, и они с глухим стуком катятся на землю и словно смеются: «Работай, Томазо! Работай!»

Томазо не слышит их стука и смеха – он думает о Маддалене.

И камни падают под ловкими ударами, нагромождаясь кучами около сырых стен.

«Работай, Томазо! Пусть трещат твои кости, пусть обливаешься ты потом… Маддалена в деревне поет и смеется, покупает красивые ленты и танцует с другими».

У Томазо темнеет в глазах, и он нахмуривает брови. Маддалена с другими, смеется…

Нет! Он отбивает с яростью тяжелый камень от скалы и опускает руки. Нет!

– Если это все правда, – бормочет он своими побледневшими губами, – то этим заступом я убью ее…

Часы летят неслышными, невидимыми вереницами, скользят, как кольца змей. Томазо спит… Закопченные грязные стены рабочей казармы освещаются тусклою лампой. Томазо спит, и во сне вздрагивают его плечи. Во сне он видит Маддалену.

Он смеется, она танцует, поднимая красивые руки и запрокидывая голову. В волосах ее пестрые ленты, на груди дрожат бусы, шелестя и стуча в ритме танца.

И она улыбается всем, ее взгляд говорит: «Я хочу жить, и будем жить, пока над нами голубое небо раскидывается, как светлая благословляющая синь. И пока нет морщинок на лице и пока сердце бьется сильно – мы будем жить».

И она наклоняется близко к Томазо, шурша своими лентами, постукивая бусами, и тихо говорит: «Томазо! Томазо! Не убивай меня… Пусть пролетит веселый праздник жизни, а я так люблю жизнь. Зачем ты хочешь оковать мою свободу? Зачем хочешь отнять у меня мою радость, мой смех, мои песни – звенящие и льющиеся в воздух, словно серебряные мотыльки. Я украшаю жизнь моим весельем, моим счастьем. Я украшаю жизнь, как молодость и как весна… Ты знаешь, если ты сорвешь цветок, то он умрет. И ничего не будет на месте сорванного и умершего цветка»…

Губы Томазо улыбнулись, и он почувствовал у себя в сердце какое-то освобождение. Он сказал: «Пусть она веселится…» Закопченные грязные стены рабочей казармы, освещенные тусклою лампой, озарились теперь красотой и засмеялись счастьем. «Пусть веселится…»

<p>Кубок со змеями</p>

– Как тебе нравится моя последняя работа?

– Какая? – Мария медленно приподнимает голову с подушек. – Какая же? А!.. я припоминаю… бюст японки, этой глупой жеманной актрисы, которая кривляется, играя веером… Могу тебя поздравить, мой милый Габриеле! Ты тратишь свой талант на мелочи, такие мелочи… Я, положим, всегда ненавидела этих грязных натурщиц, но то были натурщицы… Теперь же ты берешься за актрис! И я убеждена: единственно затем, чтобы оскорбить меня.

Габриеле подходит к окну. И его смуглое, красивое лицо как-то разом стареет и блекнет.

– Мария… Опять за прежнее? Чего ты хочешь от меня? Чтоб я бросил искусство?

Мария быстро вскакивает с дивана и выпрямляет перед ним свой тонкий, гибкий стан. Ее высокая взволнованная грудь полуоткрыта, и на шее краснеют кораллы кровяными рубцами.