Жанна молчит. Она прислушивается, как удаляются нетвердые тяжелые шаги. Она слышит, как хлопает дверь.

Взяв свечу с комода, Жанна ставит ее на столе возле ниши, задернутой простыми ситцевыми занавесками и служащей ей вместо алькова.

– И не заснешь теперь, – бормочет она вяло. – Тоже выдумал – падаль! Другого чего я уже не дождусь. Пошел теперь… перед супругой представлять!

Усталым жестом она снимает грубые заплатанные башмаки с своих распухших ног. Башмаки падают со стуком на пол.

– Не заснешь… – Она не торопясь заплетает в косичку свои рыжеватые волосы и раздевается, запутываясь в юбках своим разлезшимся, широким станом. Беременность на восьмом месяце расширила ее худую нервную фигуру, придала ее формам болезненную и страдальческую пышность. Она ложится и закутывает одеялом всю себя с ног до плеч.

– Тоже, жизнь! Ну разве я могу сказать, что это – жизнь? – В своем тупом и равнодушном настроении беременной она не может сильно возмущаться и тушит свечку, перегибаясь и искривляя рот.

– На завтра – глаженье… Крахмаленные юбки барыни… Вот подлая! Ведь носит шелковую юбку, чего еще? Нет, нужно и крахмаленную тоже. Худобу скрыть, пощеголять широкими боками, которых нет. Накрасится, натрется… Вчера видела в омнибусе – едет в белых перчатках и на часы все смотрит. К какому только дураку? – Она потягивается своим раздувшимся, отяжелевшим телом.

На камине стучат небольшие простые бронзовые часики, и монотонный стук их наполняет какой-то низменной, безотрадной, безрадостной жизнью темную комнатку горничной.

Сквозь стену к ней доносится из спальни барыни стук опрокинутого стула и визгливый, раздраженный крик женщины.

– Поругались! Ну и жизнь. Каждый барин норовит к тебе на ночь забраться в твою комнату, каждая барыня старается из тебя соки выжать. А уж между собой они… Каждый спешит куда-нибудь…

– К черту! Пошел к черту! – доносится какими-то задушенными нотами визжащий и рассвирепевший женский голос. – Напиваешься пьяным и приходишь ко мне, чтоб говорить мне твои грязные слова. Иди! Иди! Ты пачкаешь ковры своими башмаками, ты покрываешь новую обивку мебели сальными пятнами одним только прикосновением своей одежды… Ты заражаешь воздух. И ты не чувствуешь, как пахнет от тебя? Омерзительно пахнет!

В ответ ей слышится какое-то ворчание.

– А! ты меня упрекаешь моим поведением… Ну что ж! Я не оправдываюсь, я не хочу оправдываться! У нас ведь нет семьи.

– Ты уничтожил, разрушил нашу семью… Иди лучше к Жанне! Я ведь все это знаю.

Чужие неприятности так благотворно действуют на Жанну, что она засыпает. Ее будит стук в дверь.

– Отвори, Жанна, это я.

Опять! Она встает рассерженная. Переваливаясь, шлепая голыми ногами по черепичному полу, в волнении она подходит к двери.

– Опять ты? Уходи, уходи куда хочешь. Дай мне покой. Я целый день работала, а завтра гладить. Стыда у тебя нет, совести нет.

– Отвори, потаскушка! – с презрением и убежденно говорит пьяный голос.

– Кто? Я? Ах ты… Да я тебя исколочу своими же руками, ребенка твоего убью… Щенка… Убью ребенка, слышишь?

Она кричит таким же раздраженным, визгливым голосом, как ее барыня. Ее косичка расплетается. Распущенные волосы какими-то растрепанными клочьями мотаются возле ее лица.

На лестнице слышны шаги и появляется консьерж, давно уже наблюдавший за оживлением, разразившимся в семействе Дюбуа.

– Послушайте ж! Так нельзя. Скандал! Я буду вынужден вызвать полицию, чтоб прекратить ваши распри. Я откажу вам от квартиры. И каким это образом вы, господин Дюбуа…

Заслышав подкрепление в лице консьержа, Жанна сердито растворяет дверь.

При слабом и неровном блеске свечи консьержа показывается ее расплывшееся тело. И ее красное, обезображенное злобою лицо с вызовом смотрит на двух мужчин.

– Я говорю вам, господин консьерж, что я убью ребенка…

Дюбуа убегает.

<p>Кармен</p>

– Тебя зовут Аннунциатой? Хорошенькое имя…

И господин Легран окидывает бесцеремонным взглядом своих холодных темных глаз.

– Мне приходилось ездить по Италии. У итальянок, главным образом, хороши голос и глаза.

Аннунциата сидит молча. Ее глаза приподняты и смотрят на полустертую, старую Кармен, танцующую в раме резного дерева.

– Каким образом ты попала в Париж? Из какого ты города?

– Я из Венеции, – говорит Аннунциата. – Я приехала сюда с одним художником.

И она думает: «Как же они жестоки… Ведь каждый раз приходится рассказывать свою историю, касаться драмы своей жизни. Зачем же мучить?»

Она сдвигает брови и улыбается Леграну, а глаза ее смотрят на старую Кармен.

– Он тебя бросил? – Лицо Леграна оживляется. – Выпей еще чего-нибудь и расскажи мне… И ты его любила?

Глаза Аннунциаты вспыхивают злым огнем.

– Любила, – говорит она покорно.

– Выпей еще чего-нибудь… Ты ничего не ешь… Сядем лучше к камину. Выпей… Ты будешь веселая, тоска пройдет.

– У меня нет тоски, – спокойно говорит Аннунциата. Она встает и поправляет распахнувшиеся полы своего пальто, наброшенного на ее обнаженные стройные плечи.

– И он не рисовал тебя, этот художник?

– Да, я была натурщицей.