Читаем Через лабиринт полностью

Фамилия Семенистого была жирно перечеркнута. Мазин взял авторучку и зачеркнул еще одно имя - Стояновский. Правда, на этот раз не так решительно, черточкой потоньше. Осталось только "Кравчук".

Машина ждала у подъезда. Мазин открыл дверцу.

- Игорь Николаевич!

Через дорогу бежал Брусков.

Познакомились они у Мазина дома. Он тогда не ждал гостей. Выдался один из редких вечеров, когда можно было поваляться на диване с книжкой. Мазин подложил под голову подушку и взялся за Лескова, которого мог перечитывать по многу раз. Но книгу пришлось отложить. Позвонили. Мазин пошел открывать, недовольный, и увидал на пороге незнакомого молодого человека.

- Извините, пожалуйста. Но я думал, возможно, это важно...

- Что важно?

- Видите ли, я недавно был в Береговом. По заданию редакции. И там мне пришлось беседовать с товарищем Козельским...

- Вы Брусков, стало быть?

Валерий обрадовался и начал говорить о своих открытиях прямо в прихожей, да так сумбурно, что Мазину пришлось прервать его:

- Подождите. Отдышаться сначала надо. Вы запыхались, видно, пока пять этажей одолели.

Валерий не так уж запыхался. Ему было просто неудобно вторгаться к Мазину в квартиру. Но сделал он это не без умысла и даже приврал, что не мог разыскать его на службе, хотя нарочно пришел туда слишком поздно. Для журналиста такие хитрости Валерий считал простительными и необходимыми (где же, как не в домашней обстановке, можно найти те самые "детали", без которых не оживет ни один материал?). Но это в принципе. А на практике он чувствовал себя неловко.

Мазин провел Брускова в комнату, где тот последовательно рассказал обо всем, что узнал в Береговом от Майи.

- Вот. Я думал, это может быть интересно.

- Это действительно интересно, - подтвердил Игорь Николаевич.

Брусков показался ему симпатичным, хотя он разгадал, конечно, его хитрости. "Паренек воображает себя репортером, пробравшимся на виллу Бриджит Бардо", - подумал Мазин, но Валерия поблагодарил от души и пообещал даже подбросить интересный материал.

Ушел тот окрыленным, а Мазин немедленно выехал в Береговое, где и находился до звонка из Тригорска. Нового, правда, ему узнать почти ничего не удалось, но рассказ Брускова подтвердился, а это и само по себе было не так уж плохо. Во всяком случае, разъяснялась первая половина странных поступков Стояновского. Стало понятно, почему он появился в Береговом и что делал там два или три дня. Но что заставило его внезапно возвратиться в город, как попал в пустой вагон принадлежавший ему чемодан, как отпечатались его ботинки у шкафа с тайником - это оставалось по-прежнему загадкой, на которую должен был ответить сам Борис, адрес которого так и не удалось до сих пор установить. И все-таки скорее всего он находился в Крыму. Это утверждала и Майя и теперь косвенно подтвердила Аллочка. Телеграмма-то оказалась без подвохов. Услышав, что Аллочка на самом деле получила из химчистки пальто, Мазин не огорчился. К Стояновскому он испытывал заочную симпатию и не жалел еще одной отпавшей версии, как бы ни была она соблазнительна.

Но неопределенная, смутная тревога не покидала его. Не любил он телеграмм. Никаких. Даже поздравительных, составленных бодрым, повторенным в тысячах бланков мертвым языком из обрубков фраз. Эти куски бумаги поражали его своим бездушием, умением вместить беспредельное горе в короткие ленточки, пожелтевшие от канцелярского клея. "Тяжело больна мама приезжай Валя", или: "Витя умер в больнице похороны двадцать шестого". А иногда в безликие, без знаков препинания фразы вкладывается смысл совсем другой, который трудно отличить от обычного.

Мазин любил письма. За каждым он видел человека, с его непохожим на все остальные почерком, с грамматическими ошибками, простыми шутками, с какими-то расплывшимися пятнами - может, и от слез, которые никогда не упадут на телеграфный бланк. Однако формулировал Мазин свои чувства сухо: "С телеграммой труднее работать".

Но на этот раз все в порядке - телеграмма как телеграмма. И пальто есть. А тревога не утихает почему-то...

В Береговом Мазин проследил час за часом все действия Стояновского, восстановил до мелочей его разговоры с Майей и в гостинице, перекопал материалы о Розе Ковальчук и... не обнаружил ничего, что могло бы заставить Бориса неожиданно вернуться. Все, что произошло со Стояновским, могло заинтересовать любую газету, но не проливало никакого света на убийство Укладникова.

Оставалось или действительно вычеркнуть геолога из блокнота, да не так, как он вычеркнул, - тоненько, а раз и навсегда - жирно, как Семенистого, или вернуться к той фантастической версии, которую сам он гнал от себя, но которая вновь и вновь возникала в голове Мазина. И когда она возникала, он напряженно думал об "инвалиде", так странно появившемся на пути Стояновского и потом исчезнувшем без следа. А между тем "инвалид" заставил Бориса изменить маршрут. Впрочем, Мазин подозревал, что не только маршрут Стояновского изменился после этой встречи.

И вот снова Брусков. Он бежал через дорогу к машине.

- Игорь Николаевич!

Мазин показал на сиденье рядом с собой: