Читаем Чемпионы полностью

— В тяжёлое время вы попали в Берлин. Марка падает с ужасной быстротой. Заработаешь миллиарды, а на другой день на них и булочки не купишь. Смешно сказать, но листок почтовой бумаги дороже в несколько раз марок, которые на нём можно напечатать. Все сбережения лопнули. Я немножко подкопил денег — в цирках после войны, а сейчас они ничего не стоят… Вот почему я так надеюсь на чемпионат, — он вскинул на Никиту виноватый взгляд. — Ты уж прости, но я на всё пойду, чтобы стать победителем. Иначе мне не на что будет покупать молоко моему новорождённому… Разорились у нас сотни тысяч людей. Все газеты пестрят самоубийствами. Дочки из благородных семей бросились на панель, но среди проституток конкуренция посильнее, чем в цирке…

Говоря, Фриц посматривал на обеденную карточку, которую взяла Лида, да так и забыла, заглядевшись на него широко раскрытыми глазами.

— Здесь, между прочим, фирменное блюдо — суп из бычьих хвостов, пальчики оближете, — сказал он небрежно.

Никита принялся с преувеличенным вниманием изучать меню. Потом протянул его Фрицу.

— Тот виновато усмехнулся, отодвинул меню, не раскрывая, и сказал:

— А на второе можно бифштекс по–гамбургски.

Когда по Никитиному требованию кельнер принёс дымящийся суп, Фриц набросился на него с жадностью. И только позже, испросив виноватым взглядом извинения, откинувшись на спинку стула и машинально ковыряя кружок яичного желтка на кровавом куске мяса, снова заговорил о тяжёлой жизни…

Результаты катастрофического падения марки Никита с Лидой могли наблюдать на другой день. Стоило выйти из отеля, как их сразу же атаковал нищий, но тут же исчез, спугнутый шупо в фуражке с лакированным козырьком. Однако через минуту вынырнул из подворотни другой… Испытывая стыд и унижение, Лида с Никитой ускорили шаг, но теперь уж нищие им мерещились в каждом встречном, а страдальческие глаза сверлили упрёком их спины. Даже на роскошной Фридрихштрассе было полно голодных. Люди с землистыми лицами и ввалившимися щеками бесцельно стояли, замерев, у стен, отводили убогий взгляд от витрин, которые нагло и кощунственно выставили напоказ свои богатства. А богатства эти, как убедились Никита с Лидой, заставили бы пускать слюнки не только голодного. Чего тут только не было! За зеркальными стёклами заманчиво разлеглись датские окорока и исландская сельдь, русская икра в фарфоровых вазах и марокканские сардины в жестяных банках, итальянская спаржа и французские артишоки; манили тугими боками зельцы и колбасы под гирляндами всевозможных сосисок; а сыры — слезящаяся глыба швейцарского, красные головки голландских, мраморный рокфор, рыжая кора французского тома с мозаикой виноградинок — так и притягивали глаз… Яства Нижегородской ярмарки казались нищенскими в сравнении с этой роскошью, но зато они были доступны всем. А здесь… Здесь люди смотрели куда угодно, только не на них.

Взгляды инвалидов и потрёпанных молодых людей шарили по толпе. Стоило мелькнуть человеку, одетому с намёком на состоятельность, как его окружали продавцы контрабандных чулок, непристойных открыток, кокаина. Никита никак не мог отбиться от их надоедливости; его уговаривали нагло и пристыженно; таинственно показывая из–за пазухи кусочек шёлка, щёлкали под носом никелированными замками чемоданов; полуобнажённые девицы с нарисованными глазами, не обращая внимания на Лиду, дёргали его за рукав. Здесь продавали всё, начиная от машинной иголки и кончая женской лаской, чтобы выручить несколько несчастных миллиардов, которыми уже на следующий день было невозможно оплатить хлеб.

Стараясь избавиться от этого содома, Никита с Лидой юркнули в пассаж на углу Унтерденлинден, но развёрнутая в нём выставка оказалась омерзительнее продаваемых из–под полы открыток. Их спас лишь паноптикум, восковые фигуры которого говорили о том, что на Фридрихштрассе сохранился уголок человеческой пристойности. Они постояли перед бюстом президента Карно, потом купили для Коверзнева пенковую трубку и пошли по Унтерденлинден к Тиргартену. Но, видимо, в Берлине не было спокойного уголка, кроме паноптикума: даже у Бранденбургских ворот толпились спекулянты и проститутки, а на садовых скамейках спали безработные…

Окончательно подавленные, они отправились в отель, и вдруг с афиши кинотеатра на них пахнуло чем–то родным — это был «Броненосец «Потёмкин». Позже Никита не раз говорил Коверзневу, что «Потёмкин» помог ему выиграть всемирный чемпионат. Пока же он сжимал Лидину ладонь и неотрывно смотрел на сизый экран, с которого рвались в зал мятежные матросы. Цепь ощетинившихся штыками солдат под вздох зала угрожающе спускалась по Воронцовской лестнице; метались люди, катилась по ступенькам хрупкая колясочка, и равнодушный сапог, увеличенный объективом до невероятных размеров, готов был задавить зрителей… Смутные мысли роем кружились в Никитиной голове, казалось, что это сапог безжалостной инфляции навис над немцами, и было удивительно, почему они не последуют примеру черноморских моряков… Но тут же вспомнились судьбы Карла Либкнехта и Розы Люксембург…