Их разговор прервала жалкая девушка–полуношница, нерешительно протянувшая худенькие наманикюренные руки над жаровней. Продавец гневно крикнул, что ходят тут всякие без денег, но Никита заказал ей две порции сосисок с горчицей и, торопливо взяв на сдачу пачку сигарет «Лакки страйк», повёл Лиду в темноту улицы, испытывая невероятный стыд от своей благотворительности.

А на другой день многие газеты посвятили его схватке с «Рыжим колоссом» по нескольку столбцов. И совсем было непонятным, откуда репортёр узнал о пачке сигарет. Но он со всей серьёзностью заверял читателей, что русскому чемпиону помогают одерживать победы сигареты «Лакки страйк», что обозначает «Точный удар»; даже статья о матче так и была названа.

Через несколько дней, купив несколько экземпляров иллюстрированного журнала «БеЦе» со своим портретом во всю обложку, новый чемпион мира вместе с женой отправился на чемпионат в Мюнхен, где, как оказалось, потешал своими проделками баварцев Иван Татауров. Однако Татауров не стал дожидаться их приезда — сбежал.

Когда из газет стало известно, что Татауров выступает в Гамбурге, Никита вместе с чемпионатом поехал в тамошний цирк. Но и оттуда Татауров бежал. Разросшаяся труппа отправилась вслед за ним в Дюссельдорф. Так, следуя по пятам за Татауровым, они побывали в Дрездене, Штеттине, Эльберфельде, и чемпионат их, по мере продвижения, разрастался, как снежный ком. Неожиданно след Татаурова исчез, и только через месяц журнал «Шпорт» сообщил, что Татуированный огорошил парижан своей знаменитой проделкой с такси перед зданием оперы; корреспондент писал, что его нелепый кортеж продефилировал с помпой от самого театра по Бульварам и — по кругу — объехал площадь Звезды; о его борцовских успехах ничего не сообщалось…

Труппа, в которой сейчас были чемпионы почти всех стран, отправилась в Париж. И здесь Никита подтвердил, что он является сильнейшим в мире борцом.

20

Комната, которую снял Коверзнев, удивительно напоминала его парижскую мансарду. Может быть, поэтому он и остановил на ней свой выбор. Она была расположена на чердаке, под самой крышей, и треугольное, похожее на итальянское, окно выходило на реку. Потолок напротив окна был скошен, и там, где он сходился со стеной, мог поместиться один Мишутка — взрослый же человек должен был сгибаться в три погибели. Лестница, ведущая в их жильё, шла вдоль наружной стены дома и была так крута, что Нина говорила: по ней впору взбираться на сеновал; во всяком случае, сыну она не разрешала выходить на лестницу без присмотра… В общем, мансарда отличалась от парижской только этажом, но высокий берег искупал и этот её недостаток.

Нина, несмотря на голод, пополнела, и её радость делала Коверзнева счастливым. Шершавая прежде кожа Нины сделалась ласковой и упругой, как в былые времена, тонкие и сухие губы налились и, казались, вот–вот готовы брызнуть, как брызжет соком созревший плод; разгладились гусиные лапки у глаз; снова заблестели вороные волосы, засверкали её прекрасные южные глаза.

О лучшей жизни он не смел и мечтать. Омрачали его настроение лишь подходившие к концу деньги. Чтобы Нине вновь не пришлось заняться унизительной торговлей, Коверзнев определился на должность делопроизводителя в губплан. Но там ему выплачивали жалкие гроши, которые не становились платёжеспособнее от того, что их именовали «миллионами». Денег не хватало даже для того, чтобы купить хлеба. Да и как их могло хватать, если коробок спичек стоил миллион рублей?..

Но как Коверзнев с Ниной ни изловчались, ей пришлось возвратиться к стряпне. С тоской смотрел Коверзнев, как она раскатывает тесто, как копошится у маленькой голландки. Когда комната наполнялась соблазнительными запахами, он уходил на улицу. И там, глядя, как сын уписывает за обе щеки пирог, проклинал себя за беспомощность. Он мог бы вытерпеть и больший голод, но видеть Нинино унижение было свыше его сил. Иногда и ему перепадала какая–нибудь постряпушка. Но, взяв её с виноватым видом, он манил пальцем Мишутку и, чувствуя болезненное удовлетворение от того, что ни за что не введёт жену в лишние расходы, отдавал это богатство сыну. Тот не радовался, а смотрел на отца грустными глазами, в которых был немой вопрос: почему их мама так скупа — ведь у неё же полные противни стряпни? Колючий комок подступал к горлу Коверзнева…

Никогда он не думал, что окажется таким неприспособленным к жизни. Прежде вершивший судьбами прославленных чемпионов, редактировавший один из самых популярных журналов страны, он сейчас с трудом справлялся с должностью делопроизводителя небольшого учреждения. Странным и горьким ему показалось прозвище, которым его окрестили сослуживцы — делопут. Блистательный арбитр и журналист, портрет которого висел в Третьяковке, и — делопут?..

Он возвращался с работы угрюмый. Однако Нина встречала его радостно, помогала умыться над тазом, а на убогом, но выскребенном до белизны столе уже поджидали семью дымящийся суп из крапивы и картошка в мундире.