Но он, видимо, сразу же пришёл в себя, потому что, когда неуклюже поднялся, всё поле дымилось и бойцы шли к окопам, несли раненых. Над Стасом склонилось несколько человек. Он лежал на чьей–то шинели, голова его покоилась на бровке бруствера. Увидав Никиту, он пошевелил посиневшей от холода ладонью и произнёс хрипло:

— Ничего, Никита Иванович, мы ещё отметим ваш день рождения и победу над Юденичем…

Отплёвываясь кровью и песком, Никита стал рядом на колени, глядел в его лихорадочные глаза.

Когда появилась Лида, Стас был мёртв.

Ещё не поняв ничего, она закричала издали:

— Победа, товарищи! Орёл и Воронеж наши! Сегодня корпус Будённого разбил Мамонтова и Шкуро!..

И только тут, увидев хмурые лица бойцов, поняла, в чём дело. Она бросилась к Стасу, заплакала, не пытаясь сдержаться, не стыдясь своих слёз. Поднялась тяжело, поглядывая на замершую махину танка, над которым всё ещё клубился чёрный дым…

А на другой день отряд, вместе с другими, ворвался в Царское Село.

Заскрипели белогвардейские обозы по непролазной грязи — Юденич откатывался от Царского Села, от Гатчины, от Павловска. Он уходил, истекая кровью, от самых ворот Петрограда.

15

С утра толпы людей собрались на Плас–де–ля‑Конкорд полюбоваться каменной статуей города Страсбурга: впервые после полувекового траура она не только сверкала первозданной красотой, как остальные её семь подруг, но и утопала в трёхцветных знамёнах. На всём протяжении Елисейских полей торчали деревянные шесты, перевитые яркими лентами и гирляндами цветов. Бесчисленные разноцветные фонарики готовы были вспыхнуть по мановению распорядителя. Флаги всех государств, принимавших участие в разгроме Германии, весело трепетали под лёгким ветерком.

Толпа увлекала Коверзнева за сосредоточенно шагавшими шеренгами войск. Во главе шествия несли останки неизвестного солдата. Под аспидным кубом Триумфальной арки для него уже была выкопана могила… Чем ближе шествие приближалось к площади Этуаль, тем торжественнее звучала медь оркестров. У въезда на площадь под копытами мраморных коней беспорядочно громоздились немецкие серо–зелёные пушки… На противоположном берегу Сены грохнул орудийный салют. Историческое мгновение совершилось — неизвестный солдат был опущен в землю в самом центре Парижа…

Глаза многих были увлажнены слезами. Люди бросались друг другу на шею, везде можно было видеть объятия и поцелуи. Коверзневу казалось, что он рад больше других: если для парижан Версальский договор приносил мир, то для него не только мир, но и близкую встречу с Ниной.

Безумно захотелось встретить кого–нибудь из своих, поделиться радостью. Он вспомнил корнета–гвардейца Белецкого, который обещал через знакомых во французской полиции помочь ему с возвращением в Петербург. Что бы ни было, он не может больше оставаться на чужбине… Одиночество приучило Коверзнева вести мысленные разговоры со своими собеседниками, и он представил сейчас, как скажет Белецкому, что Версальский договор откроет границы государств и, очевидно, полиция без колебаний выдаст ему паспорт. Белецкий ответит: «Конечно, но взятку по–прежнему придётся дать». Тогда Коверзнев скажет: «О чём говорить, я всегда готов…» И он начал торопливо выбираться из весёлой толпы, заполнившей площадь Пасси, где жили все богатые русские эмигранты. Посреди улицы, обняв друг друга за плечи, танцевали пьяные солдаты в огромных беретах альпийских стрелков. Французский колониальный офицер в красном плаще поил вином из горлышка бутылки девушку. Молодые парни в бельгийской форме нестройно пели «Брабансону». Вразвалку шагали английские матросы в форменках; прошли шотландцы в клетчатых юбочках, наигрывая на волынках; польские легионеры в конфедератках.

Коверзнев с сомнением подумал, что вряд ли застанет в такой день Белецкого. Но консьержка, вопреки всему, сказала, что мсье дома, поздравила господина русского с наступившим миром и расплылась в счастливой улыбке, когда Коверзнев дал ей пять франков.

Белецкий держал в руках бутылку; небритое лицо его было хмурым. Шлёпая домашними туфлями, он говорил через плечо:

— Изволите радоваться вместе со всеми? А вам не обидно, что среди флагов двадцати семи государств нет нашего?

— А, бросьте, Белецкий, — возбуждённо сказал Коверзнев. — Радуйтесь одному: договор подписан, границы всех государств раскроются перед нами, и не сегодня–завтра мы будем в Петербурге.

— Да, мы будем в Петербурге — Деникин или Колчак освободят Россию. И тогда мы заставим этих французов вывесить наш трёхцветный флаг.

Видя, что Белецкий пьян, Коверзнев торопливо согласился:

— Хорошо, хорошо. — А сам подумал устало: «Слепец. Даже Джан — Темиров понимал, что если сто пятьдесят миллионов мужиков и рабочих поставили своё правительство, то это навсегда».

Белецкий посмотрел на него недоверчиво, сказал с издёвкой: