Читаем Чемпионы полностью

Роки жил совсем недалеко от Коверзнева — за площадью Шатоден, в которую вливаются шесть улиц. Это была жалкая мансарда с одним запылившимся окном и дощатым, даже не покрашенным потолком. И какой неуместной здесь роскошью показался Коверзневу африканский коричневый до черноты идол! Сразу пахнуло Петербургом, захотелось погладить его, как родного.

Уложив заснувшего Роки на железную колченогую кровать, толстяк отёр со лба пот и объяснил, что в прошлом году Роки огрёб большие деньги за картину и все их отдал за этого идола… Сейчас, расправившись с пьяным приятелем, толстяк был снова застенчив, мягок и деликатен. Он подвинул Коверзневу единственную табуретку, извинился (как будто это была его комната) за грязь. Вздохнул, поправил на Роки рваное, замазанное красками одеяло…

А Коверзневу казалось, что он находится в своей петербургской квартире. Он подошёл к столу, задумчиво поворошил барахло — такая же подкова, такой же обкатанный волнами камешек, женская перчатка… Показалось, что сейчас откроется дверь, прошуршат Нинины шаги, она нерешительно тронет его за плечо, спросит: «Ты не занят? Кофе готов». Он тяжело вздохнул, начал разжигать дрожащими руками трубку.

В одном из углов лежали навалом тюбики, к стене были приставлены подрамники, на неструганой полке стояли неоконченные глиняные фигурки; прямо на полу, ощетинившись кистями, возвышалась замазанная красками керамическая ваза; на косяке висело замызганное кепи.

Коверзнев благоговейно, словно находился в музее, пересёк комнату: над кроватью были прибиты два рисунка. На одном из них был изображён Роки — вытянутое лицо его поражало мужеством и грустью; не надо было рассматривать долго портрет, чтобы понять, что это работа самого Модильяни. На другом рисунке он прочитал по–испански посвящение Диего Риверы… Вот, оказывается, каких друзей имел этот случайный знакомец!..

Коверзнев с почтением оглядел похрапывающего Роки. А толстяк присел на корточки и вытащил из–под кровати, которая провисала под тяжестью хозяина, несколько полотен. Сказал извиняющимся тоном:

— Он не любит их показывать, но не напрасно же мы пришли? И потом мне хочется, чтобы вы не думали о нём плохо. Это он надевает на себя защитную одежду, когда говорит, что где хорошо — там и родина.

На Коверзнева пахнуло с картины зноем, он до болезненности, почти физически почувствовал пышущую жаром скалу, словно прикоснулся к ней руками; и печально стояло корявое дерево в трещине откоса… Нет, такую вещь может написать лишь человек, беспредельно любящий свою природу!..

Пока Коверзнев зачарованно рассматривал картины, собеседник говорил задумчиво:

— Роки был замешан в забастовке, и ему пришлось бежать из Аргентины. Здесь он влачит голодную жизнь, а работает день и ночь. Случайно вырученные деньги тратит на краски и холсты. Тоска по родине… Вам понравилось то, что я читал? Вы просили ещё?.. Хотите, я почитаю? — он взглянул на Коверзнева, медленно подошёл к окну, отодвинул черепки с засохшими красками и распахнул раму. Коверзнев осторожно встал рядом.

Бескрайним морем раскинулись перед ними чёрные черепичные крыши; дымчатое зарево окутало Париж.

— Я не спрашиваю, как вы оказались здесь, — звучал тихий и взволнованный голос. — Неисповедимы пути твои, господи… Я не знал вас в России, никогда не интересовался цирком… Но вижу: те же переживания не дают вам жить, потому вам и понравились мои стихи… Если вы были в Константинополе, то, может быть, знали букинистическую лавочку недалеко от русского посольства на улице Перы… Слушайте.

В Константинополе у турка

Валялся пылен и загажен

План города Санкт — Петербурга:

В квадратном дюйме — тридцать сажен.

И вздрогнули воспоминанья, И замер шаг…

И взор мой влажен.

В моей тоске, как и на плане:

В квадратном дюйме — тридцать сажен…

«В моей тоске… В моей тоске…» — повторил Коверзнев мысленно. Слова здесь показались бы кощунственными. Поэт понял его молчание и, подёргав на шее бант, снова начал читать. Коверзнев обычно запоминал стихи после одного–двух прочтений, а эти он запомнил на слух.

Кончив, поэт опять смутился, засобирался домой. На улице торопливо простился; скрылся в тёмной улочке.

И только позже, у себя, Коверзнев сообразил, что даже не узнал его имени. Он почувствовал себя пьяным, — не от вина, которого почти не пил, — от стихов, от воспоминаний, от тоски. Шатаясь, подошёл к окну, распахнул его, чтобы глотнуть воздуха; пошёл на кухню, к водопроводу, наполнил с верхом кружку, жадно выпил, обливаясь. Начал раздеваться, но понял, что не уснёт. Уселся перед Нининой фотографией, подле которой стояли огненные гладиолусы, сжал виски руками.