Читаем Чемпионы полностью

Лида всё время порывалась встать, жадно смотрела назад: там, на грани болотистой равнины и неба, голубела плоская полоска города. Никита по движению Лидиных губ догадался, что она шепчет: «Петроград… Петроград…» Остальных слов он не мог понять, и ему казалось, что его жена даёт клятву отстоять родной город. Он придерживал её, когда машину бросало на ухабах. А Лида словно не чувствовала его рук — всё тянулась туда, к Петрограду, скрывающемуся в морозной дымке.

Неожиданно остановились у крохотной деревеньки. Дома её были поцарапаны пулями и осколками; на отшибе горел серый сарай. Прямо за околицей, в окопе, сидело несколько моряков. Они бросились к пушке, помогли её выкатить на пригорок. У одного из матросов была окровавлена щека. Лида, дрожа от возбуждения и холода, отрывала его от орудийного колеса, он отмахивался от неё, кричал что–то сквозь зубы. Но она всё–таки усадила его на землю, открыла зелёную сумку с красным крестом, начала перевязывать.

Стас командовал, взмахивал воронёным револьвером. Люди прыгали в окоп, лязгали затворами винтовок. А пули визжали над ними, поднимали фонтанчики снежной земли; обессиленные рикошетом, тяжело падали на дно окопа. Первый же выстрел установленной на взгорке пушки перекрыл грохот неба. Впереди, над равниной, взметнулся огненный султан, за ним другой, третий. Но из обугленного леска высыпала цепь солдат в подогнутых кавалерийских шинелях, побежала на окоп с криком «Ура!». Матрос, лежащий рядом с Никитой, ткнул его в бок, проговорил сквозь зубы:

— Кавалеристы генерала Родзянки.

Раздался хриплый голос Стаса:

— Стрелять по команде!

Когда атака была отбита, Никита отыскал глазами Лиду; сразу тяжесть спала с души — она перевязывала раненого.

Сумерки спасли от второй атаки.

Ночью, поочерёдно, ходили греться в деревню.

Лида от возбуждения не могла спать. Глядя жёстким взглядом на уголья в печурке, шептала:

— Никита, ведь отстоим? Отстоим? Не может же быть иначе — первые в мире совершили революцию, так неужто отдадим её завоевания?!

Изба дрожала и содрогалась от ветра, завывало в трубе… А наутро из–за леса выкатился тусклый шар солнца, засверкали в его лучах льдинки на лужицах; обугленные деревья казались нарисованными китайской тушью на фоне белёсого неба. Впереди сверкал купол Царскосельского собора, сбоку маячила Пулковская обсерватория… Лида, не сомкнувшая ночью глаз, всматривалась в лиловую полоску Петрограда, шептала:

— Ведь совсем рядом, совсем рядом…

Враг снова бросился в атаку и снова был отбит. Атаки следовали одна за другой. Лида несколько раз бралась за винтовку, прижималась к брустверу рядом с Никитой. Он говорил:

— Иди к раненым в избу, не женское это дело.

Она не глядела на него, стреляла, сжав зубы.

Никита обрадовался, когда Стас после очередной атаки заявил, что направляет Лиду в Смольный. Вытирая концом башлыка капельки пота, сверкая нездоровыми глазами, кашляя, он наказывал:

— Доложишь, что отряд моряков и рабочих мелинитового завода отбивает атаки кавалеристов Родзянки в течение трёх суток. И где — у самого Царского Села! Скажи, что не видать Юденичу резиденции русских императоров! Пойми, какая это будет листовка, как она поможет сражаться другим!

Лида вернулась подозрительно быстро. Сообщила устало:

— На шоссе сплошной поток раненых — сегодня мы отдали Гатчину и Красное Село… Танки рвутся к Царскому.

И когда утром Стас снова направил её в Смольный, упрямо отказалась:

— Не пойду. У вас здесь дорог каждый человек.

Стас не сдержался, закричал сердито:

— Хорошо же ты понимаешь революционную дисциплину!

Тогда Лида аккуратно прислонила винтовку к песчаной стенке окопа, поцеловала при всех Никиту и, взглянув на лес, в котором засел враг, круто повернулась и решительно зашагала по дороге.

А через несколько часов из лесу показались три танка. Землю бросало в дрожь. Стонали раненые. Над бруствером вымахнул моряк, сбросив бушлат, рванул на груди тельняшку и закричал что–то, взмахнув зажатой в руке гранатой.

Никита видел, как он побежал наискосок крупными прыжками — навстречу первому танку. Он бежал, словно заговорённый, по полю, над которым вспыхивали разрывы. А когда упал в нескольких шагах от танка, из окопа выпрыгнул Стас. Бронированная машина была почти рядом — рычала мотором, лязгала гусеницами. Стас швырнул гранаты, уткнулся ничком в перемешанный со снегом песок. Сноп огня взметнулся над танком, пополз чёрный дым. Танк тяжело вздрогнул и замер. А его собратья, напуганные невероятным поединком слабого человека со стальным чудовищем, повернули и, переваливаясь, поползли назад. С гранатами в руках преследовали их моряки и дружинники. Они мчались по взрыхлённому полю, выкрикивая бессвязные ругательства, и солдаты в подоткнутых кавалерийских шинелях в ужасе побежали, обгоняя оказавшиеся бесполезными танки. Никита видел, как мечется офицер, стараясь остановить солдат, как некоторые из них оборачиваются и стреляют, не целясь. Что–то сильно ударило его в правую руку, он упал лицом на землю, шепча, захлёбываясь снегом и землёй: «Лида, прощай…»