Читаем Чемпионы полностью

Старик, расстегнув ворот синей полосатой косоворотки, почёсывая впалую, поросшую седыми волосами грудь, садился в красный угол, вдоволь накладывал себе салата, наполнял дрожащей рукой лафитничек.

В такие дни он был благодушен и даже играл с детьми.

Выйдя за ворота, он командовал:

— Быстро на корапь, хвати тя за пятку!

Мальчишки визжали от восторга, шлёпали босыми ногами, забирались в лодку.

— Вот я их поймаю! — кричал он и топал по дощатому тротуару.

— Дедушка, ещё!

А он говорил с удивлённой усмешкой:

— Ишь ты — дедушка? Да ведь я тебе, чай, отец, спроси у матери–то… Для Мишки и то не дедушка, а так, седьмая вода на киселе… Дедушка… — ворчал он.

Дуся, отстраняя рукой упругие ветки сирени, радостно смотрела на них из окна, торопливо пряталась, когда муж повёртывался к дому. Нина слышала, как она шепчет: «Слава богу, слава богу!»

Однако, если старику не удавалось выпить, особенно несколько дней подряд, он становился злым, пинал подвернувшиеся под ноги вещи, ругаясь, потирал ушибленную ногу, кричал на детей. Но самое страшное начиналось ночью. Нина затыкала уши, зарывалась лицом в подушку, чувствуя, как старик истязает Дусю. А та, теряя терпение, умоляюще шептала:

— Постыдись хоть Георгиевны–то… Все вещи её ведь проели…

— Врёшь, стерва, — шипел он. — Сама она проела с таким же выхренком, как твой… — и принимался щипать её с ожесточением.

Дуся молчала, но иногда не выдерживала — начинала стонать сквозь зубы. Когда муж засыпал, она неслышно вставала с постели, склонялась над сыном, который спал в уголке, на широкой скамье, шептала что–то. От этого было ещё страшнее, и Нина исступлённо прижимала к себе тёплое тельце Мишутки и плакала от своего бессилия.

Наутро она разрешала Дусе распорядиться ещё какой–нибудь из вещей, и та смотрела на неё благодарными глазами и говорила шёпотом:

— Спасибо вам, Нина Георгиевна, отплачу вам за всё… Такие вы добрые.

— Ну что ты, Дуся, — возражала Нина.

— Нет, нет, отплачу… У него, у изверга, припрятаны где–то деньги… Только бы мне узнать… Не всё будем на ваши жить…

Прибегали ребятишки, и Дуся, чтобы сделать приятное Нине, совала в руки Мишутке или кусочек холодного мяса из супа, или горсть подсолнухов. Растроганная Нина говорила:

— Не надо этого делать. Мишутка, отдай половину Ванюшке.

Дети, довольные, убегали. А Дуся припадала к Нининому плечу и всхлипывала благодарно.

Нина пыталась вызвать Дусю на разговор, думая этим облегчить её душу, но та отмалчивалась и за всё время ни разу не поплакалась на свою судьбу. Чтобы Нина не видела её синяков, она глухо повязывала шею платком, закрывала грудь. Только один раз Нина случайно застала её у рукомойника и ужаснулась, во что Макар превратил крепкие Дусины груди.

Нина приглядывалась к старику и удивлялась, как такой изверг мог воспитать застенчивого и целомудренного Никиту?.. А Макар с каждым днём становился всё нетерпимее. Начались холодные дожди, и ребятишки большей частью сидели дома. Слоняющийся по горнице старик кричал на них, давал им тумаки.

Нина молча хватала Мишутку на руки, уносила за занавеску — на свою половину. Доставала ему из ящика безделушки, когда–то украшавшие петроградскую квартиру. Мальчик играл, обиженно косился на занавеску. К Дусиному сыну она в таких случаях не притрагивалась, так как Макар однажды затопал на неё ногами, завопил:

— Не смей трогать! Я отец! Захочу — убью, никто не скажет ни слова! — и демонстративно отхлестал ни в чём не повинного Ванюшку ремнём. Исхлестал жестоко, в кровь.

Дуся хватала его за руки, умоляла не трогать ребёнка, но это ещё сильнее обозлило старика.

Потом тяжело дыша, он помолился на почерневшую божницу, обиженно сел к залитому дождём окну и просидел так весь вечер.

Ванюшка тихохонько сполз со своей шубейки, заменявшей ему матрасик и, оглядываясь на старика, юркнул за занавеску. Нина молча притянула его, приласкала, посадила на постель к Мишутке, достала заветные игрушки — коверзневские сувениры. С удивлением смотрела, как малыши забыли о нарядных статуэтках и флаконах и с увлечением занялись подковой, морским камешком, прокуренной трубкой и подобной ерундой, которая была мила лишь Коверзневу… да, может быть, немного ей.

От Коверзнева по–прежнему не было никаких вестей. Маша раз в месяц аккуратно сообщала, что писем нет, что не заходил даже Никита, квартира содержится в порядке, они с мужем живут на кухне.

Никитино предположение о задании, которое Коверзнев мог выполнять в тылу у немцев, давно отпало, так как Россия заключила с Германией мир. Была единственная надежда на то, что он находится в плену, и Нина хваталась за неё, как утопающий за соломинку. У одной из женщин слободки вернулся из плена муж и успокоил Нину, сказав, что пленных в Германии сейчас уйма.

Бессонными ночами она вспоминала беззаботную заботу Коверзнева и думала о том, как была неблагодарна по отношению к нему и как он был терпелив. Всё, что он делал для неё, она принимала, как должное.