Читаем Чемпионы полностью

«Граждане Казани! Наступил час грозных испытаний! Большевики, потерявшие в результате справедливого возмездия своего вождя — немецкого шпиона Ленина, бросились в последнее наступление, которое будет обречено на провал. Они поставили на карту все свои последние силы и не останавливаются ни перед какими жертвами, чтобы разорвать железное кольцо наших армий. Загнанные в Красную Армию угрозами и обманом тёмные мужики, поняв свою ошибку, покидают фронт сотнями и тысячами. Большевики надеются только на головорезов мадьяр и латышей…»

Татауров сжал мокрую бумагу в комок и выбросил под ноги. Бурный ручей подхватил её, протащил по булыжникам, раздёргал на клочки. Татауров горько усмехнулся и подумал: «Большего и не стоят все эти воззвания. Кому рассчитывает Пепеляев замазать глаза?» Нет, теперь уже каждому ясно, что Казань превратится в осаждённую крепость, падёт — этого можно ждать со дня на день. Иначе зачем эти массовые расстрелы заключённых, откуда бесчисленные вереницы раненых в окровавленных повязках? Нет, нет, нельзя оставаться ни часу! А то придут головорезы–латыши и спросят: «Не ты ли это подарил Пепеляеву два воза денежек для борьбы с нами?..» Боже мой, как он объяснит им, что его принудили к этому?

— Господи, — прошептал Татауров исступлённо. — Такой ценой избавиться от войны, чтобы сейчас качаться на фонарном столбе? И чтобы вороны выклевали мои глаза? Где же справедливость?

Он бросился по тропинке через овраг, чтобы сократить путь до дому, но в ужасе шарахнулся назад — из размытого дождями откоса торчали синие ноги мертвяков. Карабкаясь в гору, скользя и спотыкаясь, выбрался на тротуар; навстречу полз раненый, протягивая к нему руки. Волосы встали дыбом на татауровской голове. Он сунул в рот пальцы, закусил их, чтобы не закричать.

Совсем недалеко со страшным грохотом разорвался снаряд. Орудия били с суши и с Волги. По улице стлался едкий дым, мешал дышать. Татауров замер — горели номера Щетинкина. Ветер рвал пламя, швырял раскалённые головешки; всё здание уже было в огне… Он схватился за голову — огонь уничтожал его чемодан с деньгами! И с какими — ведь это же иностранная валюта! Копил её столько, выменивал…

Татауров побрёл назад, заплетаясь ногами, тупо соображая, что разорён окончательно. В маленьком брючном кармашке у него была спрятана стопка золотых; пройдя несколько шагов, он вспомнил о них и, лихорадочно шаря пальцами, нащупал через сукно.

Ночь застала его в поле. Над городом полыхало кровавое зарево. Татауров погрозил ему кулаком и, зябко подняв воротник пиджака, зашагал по мокрой от росы тропинке…

Через два дня он вышел к Волге, отоспался в тесной землянке бакенщика и пошёл берегом к ближайшей пристани. Она была забита беженцами и мешочниками. Грязные, небритые, обовшивевшие люди уже много суток спали подле кассы, вдыхая ядовитый запах карболки. Татауров потолкался в очереди и, выкурив с сонным дежурным несколько папирос, узнал от него, что пароходы здесь останавливаться не рискуют, надо спускаться вниз по реке и перехватывать их там. В кромешной тьме Татауров сорвал с прикола облюбованную днём лодку и, забросив в неё длинную холодную цепь, оттолкнулся веслом и поплыл по течению. Он грёб что есть сил и наутро высадился у дровяного склада. Хоронясь от людей, улёгся на мягкий песок между штабелями тройников. Мирно пахло размокшей травой, тиной, подгнившими сваями, тянуло дымком таганка. Засосало под ложечкой. Время от времени он приподымался на локте и, приложив руку ко лбу, взглядывал на слепящую гладь реки. Позже, когда казалось, что ни кора, ни затянутый ремень не помогут избавиться от власти голода, услышал пароходный гудок и вскочил на ноги.

Пароход разворачивался медленно — белый, красивый. Он долго пристраивался к убогому причалу, то пятясь, то подаваясь вперёд; потом, остервенело хлопая плицами по воде, застрял на подводной косе; колесо крутилось вхолостую, вздымая брызжущие волны; наконец, пароход со скрипом протащил по песку своё широкое брюхо и удовлетворённо ткнулся в борт причала. По наскоро сброшенному трапу хлынули пассажиры и в поисках ватерклозета стремглав бросились под редкие сосны. Эти беженцы не походили на тех, которых Татауров видел у вчерашней кассы — они были богато одеты; некоторые не расставались с дорогими чемоданчиками, а одна дама даже держала в руках круглую шляпную картонку.

Облегчённо вздыхая, пряча друг от друга стыдливые взгляды, они так же торопливо взбегали на трап, и Татауров — никем не задержанный — прошмыгнул вместе с ними на пароход.

У лесенки на верхнюю палубу стоял, опёршись на винтовку, часовой. Растрёпанные господа, проходя мимо него, злобно шипели: «Морда… Изверг…», — а он стеснительно и грустно смотрел на них, переминаясь с ноги на ногу. Они прибавляли шаг, лезли в душную дыру трюма.