Читаем Чемпионы полностью

— Сволочи, завоеватели… — прошептал Коверзнев, глядя вслед удаляющейся паре. Свернул с Дерибасовской на Екатерининскую. Шагал медленно, не доставая рук из–за спины. Вышел на Николаевский бульвар. С неприязнью посмотрел на бронзового Дюка, сказал мысленно: «Это ты, мерзавец, пригласил в Одессу своих соотечественников с зуавами и греками». Раскуривая трубку, думал: «Кто вас просил сюда? У нас поднялся брат на брата, так вам–то что надо в нашей междоусобице?»

Перевёл взгляд на море. Там, за каменным молом, на внешнем рейде серели громады военных кораблей. В этих бронированных коробках приехало в Одессу 45 тысяч французских и греческих солдат. Оккупанты не только заполнили Одессу — французские паулю разгуливали сейчас по крутым улицам Севастополя; крупнейший в мире крейсер «Мирабо» держал его на прицеле; греческие войска заняли Симферополь и Джанкой…

«Весь Крым, всё побережье Чёрного моря в руках интервентов, — горько думал Коверзнев. С ненавистью смотрел на разодетую публику: — Не радоваться надо, а бить тревогу… Дураки, в рабство к иностранцам захотели?.. Неужели вам не страшно увидеть будущую Россию колонией?»

Рядом остановилась дама с девушкой в пальто цвета сирени, отделанном мехом. Стрельнув на Коверзнева подведёнными по моде (как у Веры Холодной) глазами, девушка произнесла:

— Уверяю вас, тётя, это памятник тому самому кардиналу Ришелье, который описан у Дюма в «Трёх мушкетёрах».

Коверзнев посмотрел на бронзового Дюка, благословляющего французские корабли, и усмехнулся:

— Нет, милая девушка. Это совсем другой Ришелье.

— Другой? — спросила она огорчённо. — Вот мне и тётя говорит, а она одесситка.

— Другой, другой… Это его благодарите за то, что в русском городе распоряжаются иностранцы; видите, как он их призывает? — с горечью закончил Коверзнев.

— Но позвольте, — удивлённо сказала дама, — они же наши союзники?

— Ах, тётя, — перебила её девушка. — Господин офицер, прав: ты же сама говорила, что они нахалы.

Коверзнев прищурился, спросил со злостью:

— Вы говорите — союзники! А чьи? Чьи?

— То есть как — чьи? — растерялась дама. — Наши!

— Хорошо. А против кого они воюют?

— Против большевиков.

— Значит, против русских?

— Ну… если.

— А вы не задумывались над тем, — перебил её Коверзнев, — что не так давно немцы тоже воевали против русских?

— Да… но… русские разные…

— Все русские — русские. А все иностранцы — иностранцы!:

— Да, но большевики хуже немцев…

— Какие большевики — это французов не касается, — зло проговорил Коверзнев. — Это наше личное дело, и французам нечего вмешиваться в него.

Они не заметили, что во время разговора сделали несколько шагов к колоннаде дворца. Остановились, рассматривая море. Вдали, за свинцовыми волнами, раскинулись пески Пересыпи и Лузановки. Направо, освещённый скупым солнцем, торчал Воронцовский маяк.

Навстречу, покачиваясь, шли в обнимку французские моряки — в синих рубашках, в беретах с помпонами. Шли, не уступая дороги встречным. Коверзнев до боли в пальцах сжал погасшую трубку. «Только заденьте, только заденьте!»

А они не смотрели ни на кого, горячо говорили о чём–то. Крайний, небритый, коренастый, на кривых ногах, толкнул одну из коверзневских спутниц. И как нарочно, не девушку, а её тётку, только что заступавшуюся за французов.

Коверзнев схватил его за грудь, начал трясти, закричал по — французски, срываясь с голоса:

— Как вы смеете, гады?.. Русская женщина!.. Да я до самого Тимановского дойду! Я доложу генералу д'Ансельму!..

Видимо, имя командующего русскими военными силами в Одессе произвело на моряков впечатление. Впрочем, может быть, впечатление произвела смелость Коверзнева, знание французского языка и ссылка на генерала д'Ансельма. Так или иначе, они отступили, ворча и огрызаясь.

«Лучше быть избитым, чем унижаться перед интервентами», — подумал Коверзнев. Дама же, восхищаясь его смелостью, просила проводить их — они жили поблизости, над морем, на Ланжероне.

У подъезда Коверзнев щёлкнул каблуками и хотел откланяться, но оказалось, что если он не откушает у них кофе, это их обидит.

Уже у них дома, ощупывая карманы, он понял, что во время стычки потерял трубку. Трубку, которая служила ему верой и правдой в те далёкие времена, когда он был безвестным газетчиком, которая побывала с ним в охранке, которая была увековечена на портретах и с которой, в конце концов, он не расстался, даже валяясь в тифозном бреду.

Огорчению его не было границ. Он вскочил с оттоманки, натянул шинель и, не застёгивая её, бросился на Николаевский бульвар. Не обращая внимания на гуляющих, обшарил всю панель вокруг бронзового Дюка; спрашивал прохожих. Всё было напрасно.

Удручённый, он брёл под платанами. Промелькнула и погасла мысль: «Погибла последняя вещь, связывающая меня с Петербургом». Потом он вспомнил удивлённый взгляд волоокой девушки. «А что мне, в конце концов? Зачем обязательно извиняться? Я их больше никогда не встречу», — подумал он вяло. Но через несколько шагов ужаснулся тому, до чего опустился. Сказал себе с укором: «И ты смеешь называть себя интеллигентным человеком?!» Застегнул шинель, повернул к Ланжерону.