Макар, проснувшись наутро в тёплых, мягких объятиях жены, был благодушен. В ожидании завтрака поиграл на дворе с ребятишками, усадил их в полузатопленную ветхую лодку, стал раскачивать, отчего мальчишки завизжали восторженно. Продолжая развлекать их, посматривал на домишко, гадая, чем его сегодня побалует Дуся.

Каково же было удивление старика, когда он узнал, что, кроме продуктов, выложенных вчера на стол, гости ничего не привезли. В кулях и чемоданах оказались платья, бельё, ковры и — что уж совсем его огорчило — книжки, пачки вырезок из газет, картинки без рамок, намалёванные на холсте, безделушки, которые богатеи расставляют по комодам. Он надулся, как ребёнок. Заложив пальцы за плетёный пояс, ходил по горнице, сердито посвистывая.

Однако оставшейся пищи хватило ему, чтобы насытиться до отвала, а четыре лафитничка водки снова привели его в благодушное настроение.

Окончательно успокоила Макара Нина, сказав, что все её вещи предназначены для обмена на продукты. Она даже заявила, что сейчас сходит на рынок и обменяет одно из своих платьев. Но Дуся не дала ей этого сделать — пошла на рынок сама. Часа через три она притащила мешок картошки и семена овощей, завязанные в уголки платка.

Макар с недоверием поглядывал, как женщины копают грядки. Держа руки за поясом, ворчал:

— Поздновато, поздновато, бабоньки, хвати тя за пятку, я, конешно, извиняюсь.

Но потом не утерпел, начал собирать вороха репейника, крапивы, сухих веток. Ребятишки помогали ему, путаясь у него в ногах. Он с улыбкой поглядывал на них, приговаривал:

— Ишь, пострелы, какие прыткие, ядрёна копалка.

Дуся косилась на него, смахивала слезу грязной рукой, думала: «Ни разу не взял на руки моего роднульку… Неужто так и будет всегда?» С силой наваливалась на лопату. Видя, что Нина выбивается из сил, говорила, что управится сама.

— Что ты, Дуся, — возражала та, устало распрямляясь. — Разве я за этим сюда приехала? На хлеба? Нет, закончим всё — нашим же сыночкам будет что есть. Вон они какие худые у нас…

— Он ведь и не смотрит на моего–то, — тяжело вздыхая, говорила Дуся. Шептала: — Сиротка мой…

— Дуся, милая, — успокаивала её Нина. — Такая уж наша участь. Что же делать? Сейчас все так живут… Сколько отцов погибло на фронте!

— Поймите, не могу я так, — шептала Дуся. — Думала, он простит…

Она с тоской смотрела на Ванюшку и снова, сжав зубы, бралась за заступ. Если бы она могла поделиться с Ниной Георгиевной всем! Но разве поймёт её эта барынька.

Только в работе по хозяйству, по дому она топила своё горе, да когда не было мужа, хватала своего сыночку на руки, горячо целовала в щёки, в нос, в шейку. По ночам вставала к нему, чтобы поправить сползшее пальтишко, с завистью смотрела на занавеску, за которой счастливая Нина спала со своим дитятей. Заслышав шорох, торопливо ложилась к Макару, пересилив себя, обнимала его, бессонно думала: «Полюби моего сына, будь для него отцом, а я буду для тебя самой любящей и верной женой».

Но Макар не мог ей простить случившегося. Просыпаясь среди ночи, он представлял, как она лежала на этой же кровати с Татауровым, и ему хотелось опустошить её, обессилить, унизить. Но водка и возраст сделали своё дело: он был уже немощен и только плакал от обиды, слёзы текли по его морщинистым щекам на чистую подушку. Тогда он зло щипал притихшую Дусю за бархатистую кожу грудей. Дуся кусала губы, терпела. Это выводило его из себя, он начинал ухищряться в истязаниях.

Наконец, обессилев, поднимался с постели и шлёпал босыми ногами в угол — к божнице. Нина слышала из–за занавески, как он шепчет молитву. Потом он садился на лавку к окну и смотрел в тёмную ночь. Глухо в притихшей комнате раздавалось его бормотание:

— Високосный Касьян посмотрел на наше семейство…

Нина не сразу догадалась, о чём идёт речь, и только позже

узнала, что високосный год считается в народе несчастливым. А 1916 год, когда согрешила Дуся, как раз был високосным.

Повздыхав, напившись квасу, Макар возвращался в постель.

Молчаливая битва между Макаром и Дусей происходила почти каждую ночь. А наутро, прикрыв синяки, Дуся принималась за хозяйство.

Нина помогала ей готовить обед, мыла полы. Когда Дуся отбирала у неё тряпку, говорила, улыбаясь устало:

— Дуся, милая, как ты не понимаешь, до Коверзнева я никогда не жила с прислугой. Всегда всё делала сама.

Дуся махала рукой, посылала её к детям.

— Идите, идите. Я и так благодарю бога, что вы любите моего сыночку, — не могла сдержаться, плакала: — Хоть вы его любите… Ведь нет у него никого…

— Дуся, Дуся, а у моего–то?.. Дуся, милая…

10