— Скажи мистеру, что спорт для нас теряет всякий интерес, когда он превращается в зрелище. Мы, в отличие от мистера, против профессионализма. Спорт интересен только как соревнование между народами.

— Мистер Джексон говорит, что очень сожалеет. Но он не отказывается от своих слов, и если советский чемпион передумает, то сможет разыскать его в течение ближайших месяцев в Европе… А пока мистер Джексон просит вас пообедать с ним…

— Не нравится мне это, — прошептал Михаил Ванюшке. — Скажи, что мы сами расплатимся за обед.

— Ты с ума сошёл? Тоже мне — дипломат. Это же союзники.

— Ну тогда принеси из машины бутылку «московской». Угостим их в свою очередь. Надеюсь, что мистеру она придётся по душе.

— Жалко… Мы хотели её раздавить на прощанье… — сказал с сомнением Ванюшка.

— Иди, иди. Всё равно я пить не буду: завтра начинается сбор.

— Завидую я тебе всё–таки, Мишка! Утром на самолёт, и — пожалуйста — Москва…

Обедом остались довольны все, только американские офицеры обижались, что Михаил отказался выпить. Но он был упрям и только ел — ел что–то очень вкусное, так и не поняв, что это было — мясо или рыба, а когда офицеры становились назойливы, чокался с ними минералкой.

А через час, раскланявшись с менеджером и похлопав капитана–переводчика по спине, они вышли из ресторана, провожаемые возгласами восторга, сели в машину и помчались домой.

Захмелевший Ванюшка был болтливее, чем обычно, но Михаил не слушал его и думал о том, что завтра будет в Москве и, возможно, уже через три–четыре дня увидит Ирину с обоими сыновьями; раньше ей из Красноярска не добраться, хотя он и дал ей телеграмму сразу же, как получил вызов на сбор. Он попытался представить маленького Валерьяна и, чтобы помочь себе, вытащил из бумажника фотографию. Малыш был не в отца, скорее в своего дядю — Рюрика… Михаил укрепил карточку на ветровом стекле и поглядывал на неё. Газик по свободному шоссе мчался ходко. Мимо проносились дымящиеся руины берлинских пригородов. Вот впереди показались памятные бензоколонки, подле которых был бой 22 апреля; их красно–жёлтая краска облупилась и заржавела; нависшие над ними липы и клёны были иссечены осколками… А здесь на другой день, когда Москва салютовала войскам, прорвавшимся к Берлину, они похоронили своего командира… А вот и чудом уцелевшая деревня, аккуратные домики которой перевиты плющом; на окнах до сих пор, в знак капитуляции, висят белые простыни… Городок, где был бой 23 апреля: кирпичная ратуша разрушена, но кирка цела. Подле неё танки соседней части — уже покрашенные свежей зеленью, орудия в чехлах, на башнях — белые пятиконечные звёздочки… На их «Верзилине» такие же звёздочки, их чуть меньше, чем орденов у Михаила, но всё–таки немало, — слава богу, за четыре года «Верзилин» подбил не один немецкий танк… Сегодня Михаил устроит прощальный вечер для друзей, и завтра — Москва!.. До чего всё–таки здорово жить на свете!..

Осторожно! Надо затормозить! Такого тарана газик не выдержит!

Михаил резко крутанул баранку, так, что их забросило на обочину.

Но немецкий грузовик на полном ходу настиг их, и страшный удар швырнул Михаила вперёд…

34

Рюрик шёл по улицам Кирова, узнавая и не узнавая их. Всё словно стало мельче и старее. Каменные дома потрескались, бревенчатые обветшали, заборы были растащены на дрова, тротуарные доски изгнили и измочалились. Ни одна колея не пробороздила родную улицу.

На крутой лестнице, которая вдоль наружной стены дома поднималась к их мансарде, стояла мама. Не выпуская ключа, вставленного в дверной замок, она смотрела на Рюрика глазами, полными ужаса и мольбы.

Он бросился к ней. Раненая нога мешала, но он всё–таки преодолел ступеньки в несколько прыжков и прижал маму к груди.

— Ты? Ты? — шептала она, задыхаясь и жадно рассматривая его лицо. — Почему ты ничего не писал о ранении? — она отстранила его, оглядела руку, висящую на косынке, и снова прижалась. Еле внятный и подавленный возглас сорвался с её губ: — Нет, нет! Я бы не пережила этого! Сразу потерять вас обоих!..

Через силу, словно контуженный, он проговорил:

— Обо мне не надо было беспокоиться, ведь война кончилась.

— Нет, нет, — отвергла она его довод. — А в Японии? Тебя могли отправить туда прямо из госпиталя. — Но тут же спохватилась: — Что это я стою? Пойдём домой.

Она долго не могла попасть ключом в замочную скважину; наконец отомкнула дверь и впустила Рюрика в комнату.

Так же висели на стенках его рисунки и цирковые афиши, так же стояли на полочках дымковские игрушки и деревянные скульптурки отца. На стене висел Мишкин портрет, а рядом с ним офицерский планшет, сплошь заполненный под целлулоидом орденами… Мама отобрала у Рюрика вещмешок, помогла снять сапоги, суетливо скользила от кухонного шкафчика к столу, озабоченно повторяя:

— Не знаю, чем тебя угощать… Надо же было не предупредить о приезде… Карточки все отоварены… Может, сходить за отцом?..

Рюрик обнял её за плечи:

— Сегодня я вас угощаю. Моего сухого пайка хватит на всех.

Он вытащил из мешка полторы буханки хлеба, банку тушёнки, кульки с сушёными овощами и сахаром.