Читаем Чемпионы полностью

Прежде Михаил не отвечал на заигрывания Симы, так как считал неудобным перед другом показывать, что ему отдают предпочтение. Но после того, как Ванюшка уехал, они с Симой почти ежедневно бродили по улицам или сидели в кино. Открытие катка положило конец их прогулкам, но не встречам: Михаил все вечера напролёт проводил в буфете. У него было любимое местечко — за угловым столиком, подле батареи отопления. Он брал бутылку пива, наполнял стакан и, не пригубляя его, закуривал и поглядывал на Симу. Двери то и дело хлопали, жалобно звеня пружиной, и клубы морозного воздуха наполняли буфет. Сима выплывала из этих клубов, как выплывали из облаков греческие богини на отцовских репродукциях, — такая же великолепная и знающая себе цену. Даже грязный, протёршийся на вызывающе торчащих грудях халат не мог осквернить её красоты. Она проходила меж столиками, раскачивая крутыми бёдрами, собирала бутылки, небрежно вытирала тряпкой липкие от пива клеёнки.

Не одному Ванюшке при взгляде на её могучую фигуру, в которой чувствовалась неразбуженная энергия, приходила мысль о том, что Сима может быть чемпионкой. Иные из парней говорили ей об этом и, говоря, норовили её ущипнуть. Михаил наливался ревностью, но Сима всякий раз предупреждала вспышку его ярости: «Но, но! Только без рук!»

Она произносила эти слова с удивительной надменностью, глядя через плечо, а иногда даже давала по рукам.

Обиженный парень старался отомстить ей:

— Да нет, ленива ты для чемпионки.

Сима, не оборачиваясь, бросала небрежно:

— Придёт же в голову. Молчи уж, пустомеля.

Да, она казалась ленивой и равнодушной ко всему. Однако Михаил–то знал, что она бывает совершенно другой, стоит им только после закрытия катка остаться вдвоём в этом же буфете. Если хозяйка замыкала буфет на замок, Сима открывала одну из раздевалок — ведь всеми ключами распоряжался её отец, который и жил тут же, на стадионе.

Отец частенько заглядывал в буфет. Тогда Михаил заказывал пива и угощал его. Старик к этому времени обычно бывал уже на взводе, и двух–трёх бутылок хватало, чтобы привести его в полусонное состояние. К полуночи Сима уводила отца спать и, брякая ключами, спрашивала Михаила, какую из раздевалок открывать.

Иногда старик лез в карман за деньгами и хотел расплатиться за пиво сам, но дочь отбирала кошелёк и одёргивала отца:

— Чего ещё выдумал? Тебя угощают? Ну и помалкивай! — И тут же, подобрав с полу монетку, любовно протирала её о рукав халата и опускала в кошелёк, приговаривая: — Деньги липнут к деньгам.

Старик хмурился и ворчал обиженно:

— Всё равно всех денег не заработаешь, дочка.

— Это ты правильно, — говорила она равнодушно и, смахнув с соседней столешницы крошки от бутербродов, исчезала в клубах пара. Тогда старик, не желая оставаться в долгу перед Михаилом, вытаскивал кисет и угощал его табаком. Кисет был громаден и напоминал мешок. Старик любил хвастаться, что обеспечен табаком как бог, и говорил, что летом продаёт его стаканами на рынке.

Брезгливая судорога сводила плечи Михаила, и он поспешно объяснял, что курит один сорт папирос. Его мутило при одной мысли о происхождении табака: табак был вытрясен из окурков, которые старик заметал на трибунах после футбольных матчей.

Иногда, чтобы избавиться от Симиного отца, Михаил надевал коньки и выходил на лёд — не на тренировку, а просто покататься, ибо после того, как его перевели во вторую футбольную команду, он сам ушёл и из хоккейной. Чтобы не чувствовать обиду, он уверял себя, что это даже и хорошо, потому что хоккеисты тренировались в полночь, после закрытия катка, а он, к этому времени накатавшись, мог всецело принадлежать Симе… А бокс, которым он начал заниматься летом, не мешал их встречам.

Странно, что Михаил почти совсем охладел к спорту. Много к этому было причин. Он и сам понимал, что главной из них была любовь к Симе. Конечно, приезд шестёрки футболистов из московской команды «Метро» тоже кое–что значил, как значило и отсутствие Ванюшки, который прежде тянул Михаила за собой… Но главное — Сима! Сима!.. И на тренировках в Доме физкультуры Михаил думал только о том, что стоит ему перейти через дорогу, как он увидит её. Мысли о Симе делали его вялым, и удавался ему лишь длинный крадущийся шаг, когда он боксировал с тенью. А стоило ему заняться «грушей», как кулаки не настигали упругой кожи и позволяли «груше» резко раскачиваться. И совсем уже беспомощным оказывался Михаил, когда тренер заставлял его драться с партнёром. В марте на первенстве города он занял третье место, чем несказанно огорчил тренера.

Даже Рюрик обозвал Михаила квашнёй и сказал, что с его данными третье место — это позор. Вообще младший брат доставлял Михаилу немало огорчений, потому что всей душой возненавидел Симу и не называл её иначе, как «коровьи глаза». Это Симины–то глаза — огромные, серые, опушённые густыми, как опахала, ресницами?!

Увидев её, Рюрик фыркал и говорил презрительно:

— Вон плывёт твоя волоокая баржа.

А в разговоре всякий раз старался её поддеть.

Как–то в конце мая, увидев брата с Симой, он сказал ей: