— Молодец, Теремок. Мне говорили, что ты самый результативный игрок, но я не ожидал, что ты так классно играешь.

Ванюшка поднял на него восторженные глаза и проговорил с искренней растерянностью:

— Вы не смеётесь, Андрей Петрович?

Ещё крепче сжав его плечи, Старостин подтолкнул его к люку и, не глядя на толпу болельщиков, проговорил на ухо:

— Только энергию свою безрассудно расходуешь. Впереди ещё тайм.

Не различая в волнении лиц, которые вплотную придвинулись к ним, не видя, как фотограф нацелился на них камерой, Ванюшка снова посмотрел на Старостина, собираясь сказать, что после его похвалы он способен выдержать ещё несколько таймов, но тут же решил, что его слова прозвучат хвастливо, и промолчал. А Старостин, видя, как шевелятся его губы, приблизил к нему ухо, и как раз в этот момент фотограф и сделал снимок, который местные болельщики считали историческим и много лет подряд хвастливо показывали приезжим.

Во втором тайме Ванюшка попытался играть расчётливо, как посоветовал ему Старостин, но временами снова бросался в неистовую атаку, забывая обо всём на свете, кроме мяча. В один из таких прорывов ему удалось забить гол. Словно буря разразилась над стадионом. Болельщики повскакали с мест, затопали, закричали, засвистели… И какое–то странное чувство охватило Ванюшку; ему казалось, что это не он обводит спартаковцев, а кто–то чужой, но в то же время родной и близкий. Тело стало невесомым, ноги сами выделывали головокружительные финты, и он не удивился, когда этот чужой человек обвёл троих защитников и оказался один на один с вратарём. И только после того, как Акимов распластался у него под ногами, а мяч затрепыхался, как живой, в сетке, и стадион сумасшедше загорланил: «Теремок! Теремок!» — только после этого Ванюшка понял, что это он забил второй гол. Но когда после игры болельщики в благодарность за то, что он забил два мяча в ответ на три спартаковских, подхватили его на руки и начали подбрасывать под потолок люка, ему опять показалось, что это подбрасывают не его, а какого–то чужого, но удивительно знакомого, удачливого игрока. Он по–прежнему не мог различить ни одного лица и видел только улыбающиеся глаза Старостина.

А тот, дождавшись, когда болельщики опустили его на землю, сказал:

— Зайди к нам в гостиницу, Теремок.

Состояние какой–то нереальности и фантастичности заставило его принимать всё происходящее в дальнейшем, как должное. И когда, часом позже, ему предложили перейти в команду московского «Спартака», он не удивился: ему казалось, что это предложение сделано не ему, а тому другому, удачливому футболисту, который вот уже два часа жил в его, Ванюшкиной, оболочке. Как пьяный, он поднялся по лесенке к Коверзневым и, усевшись на стул посреди мансарды и сжимая пестерь, сказал каким–то чужим, звонким голосом:

— Завтра я уезжаю в Москву.

Мишка долго добивался у него подробностей. А он сидел молча и глупо улыбался.

Когда наконец его друг вытянул у него по слову объяснение, Рюрик, который раскрашивал игрушки, усмехнулся и проворчал:

— Не нравится мне всё это. Спорт хорош только тогда, когда спортсмен защищает свой город. А у вас что получается: в нашем «Динамо» половина игроков из Москвы. А в московском «Спартаке» — половина из других городов, — и сердито начал размешивать краску.

Чужой человек, сидевший в Ванюшке весь вечер, отступил куда–то, и обида подступила к горлу. Но Мишка тотчас же постарался оправдать друга:

— Ванюшка ведь не в заграничную команду уходит, а будет защищать честь своей страны, — возразил он. — Ведь дядя Никита тоже из Вятки, но за границей представляет наш спорт. Да и из кого же комплектовать сборную команду, если не из лучших областных игроков?

Рюрик фыркнул, но ничего не сказал, и склонился над фанерными игрушками. Тогда Нина Георгиевна посмотрела сердито на своего младшего сына и проговорила:

— Молодец, Ванюшка. Конечно, тебе надо ехать. Вы правы с Мишей.

Её слова помогли ему остаться в удивительном состоянии фантастичности и нереальности. Чувство благодарности к матери своего друга возросло ещё больше после того, как пьяная Дуся заявила ему, что он может убираться на все четыре стороны. Вспомнилась поговорка: «Не та мать родима, которая родила, а та, которая вскормила». Скользнув по поверхности сознания, эта мысль начала разрастаться, услужливо подсовывая воспоминание за воспоминанием. А их — ого! — сколько накопилось за полтора десятка лет, в течение которых не выдавалось ни одного дня, когда бы Ванюшка не заглядывал к Коверзневым. Но он тут же отогнал воспоминания и попытался представить свою дальнейшую судьбу. И тот восторг и счастье, которые охватили его после первой похвалы Андрея Старостина, снова завладели им безраздельно.

26