Читаем Часы смерти полностью

— Вот этих? — Доктор Фелл посмотрел на лежащие на кровати предметы, а потом на коробку в тайнике. — Я знал, что мы найдем большую часть пропавших вещей, хотя не был уверен, в какой комнате, так что они меня не впечатляют. Напротив, они подтверждают мою теорию. Я знал, что мы найдем часовую стрелку, чью-то перчатку и, вероятно, браслет и часы. Единственной вещью, которую, как я был абсолютно уверен, мы не найдем…

— Ну?

— …были часы, украденные в универмаге. Вот моя позиция. У меня есть теория, которую я считаю правильной. Существовали два серьезных препятствия — не столько для самой теории, сколько для того, чтобы заставить вас или еще кого-либо поверить в нее. Я нашел способ обойти одно из них. Но другое настолько серьезно, что я откровенно признаю: потребуется нечто вроде чуда, чтобы от него избавиться… С другой стороны, в вашей теории есть одно очень слабое место…

— Это не теория, а факты — неопровержимые факты, лежащие на кровати и в коробке. Ведь вы признаете, что даже при их отсутствии мы могли бы добиться осуждения Элинор за убийство в универмаге…

— Не забывайте об убийстве Эймса, — указал доктор Фелл. — Именно оно окончательно все доказывает.

— Ну, если присяжные поверят, что Элинор заколола администратора, то не будут сомневаться, что она прикончила и полицейского инспектора. И даже если будут… Когда мы отправим Элинор Карвер на виселицу за убийство Эвана Мэндерса, для нее будет слабым утешением неуверенность жюри в том, что она убила и Джорджа Эймса… А мое дело против нее в связи с убийством Эймса не менее надежно обосновано.

— Знаю. Но я не хочу слышать о доказательствах. Просто для большей уверенности, прежде чем я начну, расскажите мне, что, по-вашему, произошло здесь прошлой ночью.

Хэдли сел на край кровати и начал лениво набивать трубку.

— Я не утверждаю, что реконструировал все точно, — позднее мы можем внести исправления. Мне кажется, Элинор знала, что полицейский офицер наблюдает за этим домом и пытается завязать знакомство с его обитателями в том пабе…

— Который Элинор, насколько известно, никогда не посещала, и тем более вряд ли могла распознать там переодетого полицейского офицера.

Хэдли смотрел на него почти дружелюбно.

— Собираетесь оспаривать каждое слово, а? Ради бога. Никакое из этих возражений гроша ломаного не стоит… Карвер подозревал, что неизвестный человек — полицейский (он сам говорил нам об этом), а Лючия Хэндрет точно знала (также согласно ее собственным показаниям). Вероятно ли, что кто-либо из них хранил эту новость в секрете и никогда никому о ней не упоминал? Нет! Она должна была всплыть, хотя бы в обычном разговоре. А если у Карвера была причина опасаться, что его любимая подопечная замешана в дело в универмаге (о чем, по вашим словам, он вам говорил), то наверняка подал бы ей намек. Короче, есть дюжина способов, которыми она могла узнать об этом… Тем более, — добавил Хэдли, пытаясь зажечь трубку, — Элинор, по-видимому, была осведомлена, что кто-то в доме шпионит за ней и выведывает ее тайны, возможно готовясь информировать полицию…

— Ага! — прервал доктор Фелл. — Мы возвращаемся к загадочному обвинителю, верно? И кто же он?

— Миссис Миллисент Стеффинс, — безмятежно отозвался старший инспектор. — Назову вам несколько чертовски веских причин. Я не буду настаивать на очевидных фактах, что, во-первых, она принадлежит к тому типу людей, которые пишут анонимные письма, шпионят за домочадцами и тайком обращаются в полицию, во-вторых, она должна была знать о тайнике за панелью в стене, о котором не знал бы гость, и, в-третьих, она наверняка постаралась бы скрыть от Карвера, что первой обвинила его подопечную и навела полицию на ее след… — Хэдли усмехнулся. — Вот мое объяснение молчания обвинителя без всякой путаной чепухи. Не говоря уже, что…

— Ладно-ладно, — сердито прервал доктор Фелл. — Можете опустить все, о чем говорить не хотите. Выбросьте из головы то, что, по вашему мнению, не нужно упоминать. Что еще вы скажете о Стеффинс?

Хэдли постучал по зубам черенком трубки.

— Я прошу вас вспомнить, что она говорила об Элинор.

— Ну?

— Вы признаете, что Стеффинс на редкость болтлива?

— Да.

— И что она кричала на весь мир о любовных шашнях Элинор на крыше, ее неблагодарности, эгоизме, жадности — фактически обо всем, кроме…

— Кроме чего?