Читаем Час Самайна полностью

Я старалась его не замечать, но он упрямо добивался моей благосклонности. И когда ночью он мне приснился, я испугалась. Испугалась себя и его наглости. Наверное, поэтому о нем в моем дневнике в тот период нет ни строчки. Я старалась, как могла, мучила его, заявляя, что между нами пропасть, которую не пе­рейти. Однажды так получилось, что мы вдвоем провожали Нину и, возвращаясь, шли мимо Летнего сада. Помню, как он был тогда нежен со мной. А когда мы шли через мостик Фон­танки, он взял меня за талию, приподнял, уверяя, что бросит в воду, но потом бережно отпустил и сказал, что ему меня жалко. Я вполне понимала его: ему хотелось избавиться от меня как от своей мучительницы и жаль было меня, потому что любил он свою мучительницу. У него не было и мысли утопить меня. Все это была только шутка, но шутка очень правдивая. 

На меня это произвело громадное впечатление, от нахлынув­шего незнакомого чувства закружилась голова. Мило воркуя, мы шли все дальше до набережной. Там на скамейке, несмотря на сырость и холод, сидела влюбленная парочка. Ваня предложил и мне посидеть немного. Мы сели и принялись мечтать. Он обжигал меня поцелуями и спрашивал, почему я не согласна стать его женой. Было уже часа три ночи, а в шесть Ване нуж­но было идти на пост. Было тихо-тихо, лишь изредка проезжал автомобиль. Мне хотелось спать и не хотелось уходить. Было так хорошо! Ваня просил позволения пойти ко мне и подождать у меня, пока ему надо будет идти на службу. Но я отказывала ему так как знала, зачем он хочет пойти ко мне.

Я боялась, что не устою. Я не призналась, что угадала его мысли, а только сказала, что буду ему плохой собеседницей, потому что хочу спать. Он говорил, что это не мешает, что я могу спать в его присутствии, но я все-таки отказала. Ночь так действовала на меня, и я боялась... 

Я пришла домой и, счастливая, улеглась на кровать. Так при­ятно было чувствовать, что я любима... Но себе я не могла дать отчет в своем чувстве. Я не знала, люблю ли его. Казалось, что не люблю, но все-таки что-то меня к нему тянуло. 

Иван заставил меня привыкнуть к себе, усыпив мою бди­тельность видимостью подчинения мне. А затем взял меня ласками и силой в февральскую ночь, перед тем как окончить курсы, привязав этим к себе. Но довольно уходить в воспоми­нания, возвращаюсь к дневнику.

Зоряна оторвалась от чтения и задумалась. 

Интересно, для кого делала эти приписки Женя Яблочкина? Похоже, дневник становится интересным: чуть ли не детские ухаживания юнкеров, людей воспитанных, и приписка о крас­ном командире, который взял ее силой и наглостью, словно символизируя наступившее новое время.

Петроград. 20 февраля 1918 года