Читаем Час Самайна полностью

Здесь на страницах дневника я пытаюсь обмануть себя, ста­раясь пройти мимо события, которое в дальнейшем повлияло на мою судьбу. В декабре 1917 года я познакомилась с Иваном, командиром пулеметной команды красногвардейцев, стоявшей в Левашово. Он совсем не соответствовал моему идеалу возлюб­ленного: был круглолиц, коренаст и даже полноват, светловолос, простоват в обращении. По привычке я по-прежнему называю юнкерские училища, хотя на тот момент они уже не сущест­вовали, а были созданы военные школы, курсы красных коман­диров. Часть юнкеров была отчислена, часть бежала, чтобы вступить в формирующиеся отряды белой гвардии. Однако значительная доля их осталась. Так уж получилось, что почти все мои знакомые продолжали здесь учиться, называясь уже не юнкерами, а слушателями, курсантами. Изменился и их об­лик — исчезли шпоры и погоны. Иван проходил обучение на краткосрочных двухмесячных курсах красных командиров при бывшем Павловском училище. По сравнению с моими знакомы­ми, теми же братьями Кожушкевичами, он резко проигрывал. Однако я его недооценила, как и себя. Отсутствие качеств, которые, как я считала, должны быть у моего любимого, ком­пенсировалось его неуемной энергией, граничащей с наглостью. В первый же вечер нашего знакомства он признался мне в любви, но не робко, с надеждой на ответное чувство, как мне до этого приходилось слышать, когда я могла манерничать и заставлять мучиться, а просто и почти грубо. В ответ на мой смех он прямо сказал: «Смейся не смейся, а будешь моей!» 

Таня была в ужасе от его манер и просила, чтобы его не при­глашали на наши встречи. Но он о них узнавал и приходил. Он старался не показывать свой настоящий нрав, учась вежли­вости и корректности. Словно волк примерял овечью шкуру. Интуитивно я это чувствовала, но разум был глух.