— Да тех, которые вы у нас брали.

— Насколько мне известно, все материалы находятся в гражданском деле, и я не сомневаюсь в том, что судья с ними детально ознакомился. Но он их оценил иначе.

— Знаем мы эту судейскую оценку! Вот так они оценивают доказательства и по другим делам. Как ни дело, так оценка, оценка… Так ты что, действительно, не будешь опротестовывать?

— Да зачем же приносить протест по совершенно правильному решению? Тем более, что этот материал был направлен в суд мною вместе с иском о признании этого человека сыном Мироновой.

— Тогда вы оба допустили серьезную ошибку. А я не разрешу менять паспорт и сегодня же напишу в горком партии. Там этот материал прекрасно знают и разберутся объективно. Вас с судьей поправят!..

— Можете писать, если вам не жаль напрасно отнимать время у работников горкома. Что же касается паспорта, то вы обязаны его выдать. Никому не позволено игнорировать решение суда. Того, кто задержит выдачу паспорта, я буду вынужден привлечь к ответственности.

— Ничего, решение суда еще будет отменено! Мы располагаем по этому делу кое-какими материалами, о которых вы и не подозреваете.

— Ну, если у вас и есть какие-то материалы, то только фальшивые, — смею вас уверить.

— Я защищаю интересы государства! — закричал в трубку Орешкин.

— Но у государства нет иных интересов, как интересы советских людей, — спокойно заметил Лавров. — Не упорствуйте, товарищ Орешкин. Лучше признать свою ошибку, чем усугублять ее.

— В горкоме нам скажут, кто допустил ошибку.

— Дело ваше, но заранее предупреждаю, что в данном случае вы в горкоме поддержки не получите.

— Еще посмотрим! — донеслись последние слова Орешкина.

…На второй день после этого разговора Лавров получил пакет с письмом Орешкина. В письме начальник милиции подчеркивал, что определение суда является клеветой на родную мать Глазырина — Марию Ивановну. И далее говорилось:

На письме была резолюция Дымова:

Это была резолюция второго секретаря горкома партии.

Лавров не удивился упорству Орешкина, но, прочитав резолюцию секретаря горкома, подумал: «Почему товарищ Дымов так безапелляционно пишет: «опротестовать». Значит, начальник милиции убедил его? Надо поговорить с Дымовым…»

Обстоятельно доложив Дымову дело, Юрий Никифорович сказал:

— Таким образом, в силе остается только личное мнение товарища Орешкина по этому делу. Документы и факты говорят совсем другое.

— В таком случае товарища Орешкина, видимо, подвели его работники, — заметил Дымов.

— Возможно, — согласился Лавров и, попрощавшись, вышел из кабинета секретаря.

Глава четвертая

I

Вечером Лавров предупредил шофера о предстоящей поездке в колхоз. В семь часов утра машина уже стояла у подъезда. Выезжая из города, Юрий Никифорович сказал шоферу:

— Яша, нам надо быть в колхозе не позднее восьми.

— Если все обойдется благополучно, без двенадцати минут восемь будем на месте.

Лавров посмотрел на шофера и улыбнулся. По ровной трассе машина мчалась со скоростью сорок — пятьдесят километров в час. Но вот показались плавни.

— Здесь, Юрий Никифорович, бывает несметное количество уток! — мечтательно сказал шофер. В день открытия охоты столько съезжается охотников, что места себе не найдешь.

— На каждую утку по охотнику? — рассмеялся Лавров.

— Не-ет, охотников, конечно, меньше… Но не на много. А вы, Юрий Никифорович, не увлекаетесь этим делом?

— Сейчас нет, а в детстве часто ходил с отцом на охоту. В наших местах очень хорошая охота на коз. Но после одного случая отец не стал меня брать с собой, — сказал Юрий Никифорович, улыбнувшись своим воспоминаниям.

— А что? — с любопытством спросил шофер.