Назнин так удивилась, что перешла на бенгальский.

— В т-т-телефоне. Есть такая функция. Напоминает, что пора на молитву.

— Хотите совершить здесь намаз?

Назнин предложила, не задумываясь, так же как и в прошлый раз, когда инстинктивно перешла на английский.

Карим размял плечи:

— Да, хочу.

Он отправился в ванную совершить омовение перед молитвой. В гостиной на маленьком клочке пространства между диваном и дверью Назнин раскатала коврик для молитвы.

— Я помолюсь позже, — сказала она.

Ничего в этом страшного нет. И почему бы ему здесь не помолиться, а она попозже.

— Аллах акбар.

Карим сосредотачивался на молитве, подняв руки на уровень плеч.

Правой рукой накрыл левую на груди. Назнин пыталась справиться со словами молитвы, которая срывалась с губ. Молиться с мужчиной-неродственником, не разрешается. Помолится позже.

— Слава и хвала Тебе, о Господи: благословенно Имя Твое и несравненно величие Твое. Нет Бога, кроме Тебя. К Тебе иду в поисках убежища от сатаны, отверженного.

Сердце билось так громко, что она задрожала при мысли: вдруг Карим услышит. Закрыла глаза. И тут же увидела маму, которая проливала свои знаменитые слезы и стенала, прикрывая рот рукой.

— Он — Бог Единый, Господь превечный, — продолжал Карим без запинки.

И на молитве он не заикается, подумала Назнин. И тут же поспешила: не отстать бы от его слов.

— Не родил Он и не был рожден, и нет никого, равного Ему.

Карим поклонился, руки на коленях, выпрямился. Как хорошо он двигается. Еще раз и еще. Наклоняется он, а голова кружится у нее.

Назнин свернула коврик и положила его в шкаф. Коврик скоро понадобится самой, но все равно надо убрать его как положено. Позже, меняя после него простыни, вспоминала все, что было. Каждую секунду. Эту боль можно заглушить только одним способом — новой болью.

Он уложил жилеты сам и собрался уходить. Перебирал ремешок на рубашке и дотрагивался до мобильника. На выходе, поправляя сумку, сказал:

— Хочу вас с мужем кое-куда пригласить. На собрание. — И провел рукой по волосам. — Вас с мужем. Собрание проводится для всех мусульман. Мы хотим, чтобы пришли абсолютно все. И у нас нет женщин в возрасте.

И только после его ухода она поняла. Под женщиной в возрасте он имел в виду ее.

Глава одиннадцатая

Разумеется, никуда она не пойдет. И речи о том быть не может. Назнин и слова не сказала Шану о собрании, потому и речи быть не может, что она туда пойдет. Смысла затрагивать тему нет.

В день собрания работы было мало. Ночью Назнин закончила очередную партию одежды, то вставала на кухню за едой, то возвращалась обратно к машинке. Заглянула в спальню, забрала книгу у Шану с подушки. Вернулась, получше укрыла его покрывалом. И в третий раз заглянула и ушла, как только он пошевелился. Устала за сегодня: весь день не находит себе места. Холодильник набит упаковками с едой из магазина — готовить не надо. Постирала несколько пар носков в ванной и ушла.

Собрание проходило в маленьком здании на окраине района. Его строили без претензий на красоту архитектуры в расчете на то, что все равно здесь будет грязно. На окнах, которые никогда не открывали, толстые металлические решетки, прямо на кирпичи привинчено уведомление на английском и бенгальском языках: «Вандализм преследуется по закону». Но угроза, видимо, оказалась номинальной. Табличка покрыта красными и черными каракулями. Одно из слов зацепилось закорючкой за последний оставшийся болт. Кто-то аккуратно вывел по всей стене серебряным спреем: «Пакистанцы». Рядом не так красиво, но более уверенно черной краской дописано: «Правят». Двери в здание открылись, и две девушки, укрытые хиджабами[46], вошли внутрь.

Назнин, ища, куда бы скрыться, бросилась за ними вслед. Вход ярко освещало солнце, внутри в зале сумрачно. Девушки прошли прямо к сцене и устроились на стульях. Назнин колебалась и осматривалась. Никто на нее не смотрел.

— Садитесь, сестра, в поезд раскаяния, покуда он от вас еще не ушел.

Во рту сплошная слюна, и она никак не может сглотнуть.

Невысокий молодой человек с куцей бородкой широко ей улыбнулся. Он почти утонул в своих пенджабских штанах, в руке сжимает тюбетейку. Помахал ею Назнин:

— Добро пожаловать. Добро пожаловать, сестра. Идите, садитесь.

Она неуверенно прошла мимо раскладывающихся стульев. Четыре ряда у самой сцены заняты в лучшем случае наполовину. Куда сесть? С кем-нибудь рядом. Но не с мужчиной. Нет, не надо рядом. Через сиденье от кого-нибудь. А не то будет слишком грубо. Нет, будет так, словно я кого-то жду. Моего мужа. Но ведь он не придет, и все начнут на меня оглядываться. Разговоры начнутся. Я еще уйти не успею, а уже пойдут разговоры. Она взялась за край стула. Людей различала неясно и слышала голоса, но слов не понимала.

И вдруг — его лицо. Что-то говорит. Показывает.

— Вот, сюда, — сказал ей Карим.

Она с трудом уселась.

Карим пошел вперед и запрыгнул на небольшую сцену. Похлопал в ладоши:

— Отлично. Спасибо за то, что пришли.

Сзади хлопнула дверь. Тот же голос, который здоровался с ней:

— Садись, брат, в поезд раскаяния, покуда он от тебя еще не ушел.