Читаем Брик-лейн полностью

— Три дня назад. Времени совсем мало прошло, а Тарик уже нервничает. Я сама туда вломлюсь, если раньше не откроют. Или пойду на поклон к миссис Ислам.

Назнин прижала чашку к губам и прикрыла ею лицо. В чашке уже ничего не осталось. Назнин снова ее наклонила. Но успела заметить, что Разия, видимо, ни на что не намекает. И не знает ничего о «небольшом уговоре» Шану с миссис Ислам. Назнин же, как соучастница преступления, должна молчать. Разия потерла бедро и слабеющим голосом сказала:

— Можете меня похоронить. От меня толку как от мертвеца.

— Не волнуйтесь, — засмеялась Назнин, — сироп от кашля любого поставит на ноги.

— Когда я была молоденькой, — пролаяла Разия, — старших уважали. Но я уже одной ногой в могиле, — снова слабым голосом заговорила Разия. — Смейтесь. Делайте что хотите. Бедро режьте. Только оставьте мне мой спрей от растяжения.

Назнин прыснула, но Разия задумалась.

— Мы ведь постоянно спрашиваем: и как этой женщине удалось так высоко подняться? Разве люди, которые поднимаются высоко, задумываются, почему такие, как мы, остаются так низко? — Разия размяла плечи. — Но мы-то все о ней знаем. Просто в это трудно поверить.

Миссис Ислам была здесь накануне. Пришла со своими сыновьями. Шану прыгал по комнате, как будто пол усеян гвоздями. Он громко считал деньги и дошел до семидесяти пяти, когда миссис Ислам подняла грязный платок, который плавно опустился на величественные останки ее груди. Один из сыновей раскрыл сумку. Другой сказал: «Клади сюда». Шану положил оставшиеся деньги в сервант. Сыновья повели мать к выходу. Одному было оказано высочайшее доверие по транспортировке сумки.

— Сколько мы платим? — спросила Назнин.

— Это дружеская сделка, — ответил Шану, — она оказывает мне услугу. Я был знаком с ее мужем.

На следующее утро пришел Карим за жилетами. Не успели они обменяться и парой слов, у Карима зазвонил телефон. Он разговаривал в прихожей. Назнин заметила, как он прислонился к стене и кроссовкой наступил на плинтус. Вернулась в гостиную, но не знала, сесть ей или стоять. Когда Карим вошел, притворилась, что складывает белье.

— Это отец. — Он захлопнул мобильник и сунул его в футляр.

Назнин не сводила с него глаз. Волосы торчат спереди на лбу, маленькие короткие черные перышки.

— Постоянно звонит мне на мобильный. Я его прошу, чтобы он не тратил деньги лишний раз. Но он не слушается.

Карим осторожно вытянул ногу, будто проверяя, не отказала ли она.

— И зачем он мне только звонит? Ему и сказать мне нечего. Господи.

— Волнуется. Наверное.

— Нуда. Господи. Волнуется. Нервы. Скоро совсем с ума сойдет от волнения и нервов.

Назнин села. Сложила руки на коленях. Разгладила мягкую голубую ткань сари и снова сложила руки. Опять забыла покрыть голову.

Карим присел на ручку дивана. Она не знала, говорить ей или молчать. Карим сел как раз на то место, куда Шану ложится головой. Полиэтиленовых чехлов на подушках уже давным-давно нет, и материя, натертая маслом для волос, сияет. А Назнин решила, что ему звонят по работе или по другим делам, не представляя даже, по каким еще; в общем, по имеющим отношение к миру за окном, который она до конца так и не поняла. Звонил же ему отец, и от этого Карим стал на один шаг ближе к ней, к ее миру. И все равно не знает, что сказать.

— Он вышел на пенсию из-за нервов. Не мог больше работать. Двадцать пять лет кондуктором, а теперь даже из квартиры не выходит. Вот что нас ждет в конце концов. Господи. Вот что в итоге.

— Да. Вот что в итоге.

Он кивнул с удвоенной силой, как будто в голове возникла идея, которая в корне изменит его жизнь.

— Я понимаю, о чем вы. Вот что получается. Столько лет на автобусе, тебя постоянно обзывают по-всякому, и всем только и знаешь, что подставляешь щеку. Дети могут заехать. Постарше могут вообще все разворотить. Ему однажды выбили зуб. Кого-то однажды стошнило ему прямо на ботинки. Господи.

Карим посмотрел на свои кроссовки. Чистые.

— Я сделаю чай.

Назнин пошла на кухню, он следом. Прислонился к шкафу. Шану, когда приходил на кухню, тоже так прислонялся, но смотрел в другую сторону и животом прижимался к столу.

— Он рано ушел на пенсию, теперь он сидит дома, обкусывает ногти и звонит по мобильному: «Смотри, не ввязывайся ни во что». Сам никогда ни во что не ввязывался. И всегда все взваливал на себя.

Назнин обошла его, чтобы взять молоко. От него пахнет чистотой. Хрустящий цитрусовый запах свежей одежды.

Он помотал головой:

— «Смотри не ввязывайся».

Чай готов. Но Карим не пошевелился. Они что, будут стоя его пить на кухне? Или пригласить его в гостиную? Прилично ли? Может, лучше посадить его с чаем, а самой продолжать шить? Да, пожалуй, так будет лучше всего.

— Считает себя Махатмой Ганди. Иисусом Христом. «Подставь щеку. Подставь щеку».

Она взяла чашки.

— А как же Мохаммед? Покойся душа его с миром, но он был воином.

— Да, — отозвалась Назнин.

Карим посмотрел на нее так, будто, чтобы лучше понять ее ответ, потребуется время. Потер шею.

Назнин продолжала стоять с чашками в руках, когда у него запищал телефон. Он раскрыл его:

— Напоминает мне о саляте[45].

— Что-что?