Когда Блондинка-Актриса вернулась к раковине вымыть руки, другая дама, слава тебе господи, скрылась в одной из кабинок. Диспенсера с бумажными салфетками тут не было, и Блондинке-Актрисе пришлось подождать, пока прислуга не протянет ей полотенце. Она поблагодарила молодую женщину и уронила пятнадцатицентовую монетку в чашку с монетками и купюрами, стоявшую на полке. Она собралась выйти, но женщина сказала резко:

– Простите, мисс!

Блондинка-Актриса растерянно ей улыбнулась. Может, она что-то забыла? Нет, белая бисерная сумочка на месте, у нее в руках.

– Да? Что такое?

Женщина, странно улыбаясь, протянула ей полотенце, на котором что-то лежало. Прищурившись, Блондинка-Актриса увидела… красный комочек плоти размером с грушу. Он блестел от свежей крови. Казался неподвижным. Нижняя часть тельца отсутствовала, виден был лишь миниатюрный человеческий торс. Лица тоже не было: лишь зачатки глаз, носа и щелочка рта, перекошенная в мучительной гримасе.

– Мисс Монро? Вот, это ваше.

Бывший Спортсмен достал новенький кожаный бумажник и бросил его на стол. Вены на висках грозно пульсировали. Красивая женщина в слезах. Эти слезы не были ему упреком, но растопили его сердце.

«Für Elise»

Это не могло быть случайностью. Ибо там, где она проживет всю оставшуюся жизнь блондинки, случайностей не бывает. Именно здесь я обнаружила, что все в жизни необходимо, как бородки перьев, одновременно защищающие плоть и терзающие ее.

«Für Elise» – так называлась эта красивая, преследующая ее мелодия.

«Für Elise» – эту мелодию она играла, вернее, пыталась играть на маленьком белом пианино Глэдис, некогда принадлежавшем Фредрику Марчу. Давно, на Хайленд-авеню в Голливуде. Глэдис многим пожертвовала, чтобы ее дочь Норма Джин могла брать уроки музыки и пения. Она знала, что однажды ее Норма Джин станет актрисой. Она всегда в меня верила. А я почти ничего не понимала. У нее был учитель музыки мистер Пирс, которого она обожала и побаивалась. Крепко ухватив ее за руку, он показывал, на какие клавиши нажимать:

– Норма Джин, не глупи. Старайся.

Она была одна, когда услышала эту музыку. Рассеянно поднималась по эскалатору универмага «Баллокс» в Беверли-Хиллз. Наверное, был понедельник: по понедельникам на Студии не было репетиций. На Норме Джин не было ни костюма, ни грима Лорели Ли («Мэрилин Монро рождена для этой роли!»). Она выглядела как обычная покупательница из Беверли-Хиллз. Была уверена, что никто ее не узнал. Норма Джин заехала в «Баллокс» купить подарки: для своего гримера Уайти (такой оригинал, с ним всегда весело) и для Ивет, секретарши мистера Зет (она была с ней добра, терпелива и не выдаст ее тайну). Еще она решила купить Глэдис красивую ночную рубашку, которую отошлет в Лейквуд с открыткой: Люблю. Твоя дочь Норма Джин. На ней были солнцезащитные очки (с такими темными стеклами, что трудно было разглядеть цифры на ценниках), свободный льняной жакет песочного цвета и льняные же слаксы. На ногах парусиновые босоножки на пробковой танкетке – сущее счастье и облегчение для постоянно ноющих ног. Пышные сверкающие платиновые волосы, слегка встрепанные после сна, прикрыты аквамариновым шарфом. Она не помнила, сама ли его купила, или же то был чей-то подарок. Ибо на этом отрезке жизни ей вечно дарили разные подарки, одежду, даже драгоценности и фамильные вещи, если она из вежливости (или по привычке говорить что угодно, лишь бы ей не задавали личных вопросов) проявляла хоть малейший интерес к этим вещам.

Примерь, Мэрилин! О, до чего же здорово на тебе смотрится! Пожалуйста, возьми, я настаиваю!

Поднимаясь на эскалаторе на второй этаж универмага «Баллокс», она услышала звуки пианино и сначала не поняла, что это за мелодия. Голова ее, точно спятивший музыкальный автомат, была забита обрывками стремительных и ритмичных танцевальных мелодий из музыкальной комедии. Навязчивых, вульгарных. Но сверху лилась классическая музыка. Ясно, что не в записи, не с пластинки. Живая музыка, и исполнял ее живой пианист. Он играл пьесу Бетховена «Für Elise»! Музыка пронзила ей сердце, словно осколок чистейшего стекла.

«Für Elise» – это произведение исполнял для Нормы Джин Клайв Пирс. Исполнял медленно, нежно и печально на волшебном белом пианино. А потом сдал ее в детдом.

Ее дядя Клайв. «В последний раз, дорогая. Ты меня простишь?»

Простит! Простила.

Сто, тысячу раз она простила их всех.