Читаем Благословение имени. Взыскуя лица Твоего полностью

Оно здесь и всегда — по ту сторону. Век за веком мы обходим его ограду, чтобы отыскать вход, который скрыт как будто неподалеку, стоит лишь руку протянуть. Оно пронизывает какими-то тончайшими световыми волокнами даже повседневный наш опыт, но до этих волокон не дотронешься, а вот тьма, которую мы ощущаем в себе, всегда грубо вещественна, напориста, сыра, тяжела. И все же в течение всей истории мы так и не привыкли к ней. Все нам кажется, что было дано нам узнать иное, нездешнее, царственное, и его нельзя забыть. Словно на глазном дне у нас остался какой-то отсвет первых дней творения. А в памяти запечатлелся покой седьмого и обещание дня еще неведомого. Мы ищем тот день в каких-то заповедных уголках своей жизни, у притоков правды, милости, красоты, детства, там, где они сливаются неразлучно.

Сладкое вино, напоившее апостолов в день Пятидесятницы, все еще бродит в наших жилах и говорит нам о том, что мы входим в область бытия Божия. Оно обещает, что Бог внезапно откроется, начнет быть открыто во всем, кроме зла и греха, хотя мы никогда не находим верных слов, чтобы как-то бытие Его обозначить и исповедать. Но, по сути, большинство наших открытий и обретений присутствия Божия разве не остается безымянным?

О Царстве Небесном говорят, что однажды оно станет Царством прощеных грешников. И примут их не как беженцев и погорельцев, едва спасшихся из мира сего, но как благословенных Отца, ибо с самого начала Отец не пожелал оставаться один. Тогда оно станет настолько близким, что тот день, когда оно вдруг навсегда распахнется, будет — кто знает? — таким же, как и остальные дни. И всецело, непредставимо иным. Мы будем думать, что власть тьмы торжествует, но едва ее покрывало будет сдернуто, Царство Божие прольется как гроза в засуху.

и возвеселился язык мой;

даже и плоть моя успокоится в уповании;

ибо Ты не оставишь души моей в аде

и не дашь святому Твоему увидеть тление

Благая Весть, возвещенная без слов сердцу человечества еще до того, как мы узнали, что Галилейский Пророк облек ее Своей плотью, — прежде всего весть ликующая. «Радости исполнил еси вся, Спасе наш, пришедый спасти мир»[201]… Радость пред лицем Твоим не усомнится и не устрашится произнести: Ты не оставишь, не можешь оставить души моей во аде, придешь со Своим блаженством… Ибо и сама радость исходит от Тебя, она есть Твоя весть, Твое Я есмь — в нас. Она имеет свои доводы, которых не знает уныние и не ведает скука. Она знает, что в недрах человека, в пустыне космоса стоит палатка Авраама, очаг гостеприимства, икона Духа, инкогнито живущего на земле. Нет иного доказательства Его присутствия, кроме того, который рождается от Шехины, коснувшейся или затопившей нас, несущей в себе все, что было и есть хорошо весьма. Грехопадение покрыло плотной тенью славу Божию, но радость о ней просачивается через все творения Создателя, которые мучаются, стеная (см. Рим. 8, 22), рождая славу, которая хочет открыться в них.

Неопалимая купина: огонь охватывает куст, не сжигая его. И он остается кустом, как и был. Мир, объятый Шехиной, остается тем же миром, который лежит в грязи и зле. Однажды Царство выйдет из-под углей, и пожрет зло, звезды падут на землю, небо свернется, как свиток, но горящий куст останется кустом, чтобы поведать о Славе, объявшей его пламенем.

Царство Божие водворяется неприметно, оно придет, и все озарится, но даже снег не растает, как не тает он во время беседы в лесу преп. Серафима с Мотовиловым. Огонь, что живет «под грубою корою вещества», не сжигает коры, не разрушает холода и материи снега, не возвращает стати и юности «убогому Серафиму». Он являет себя лишь в начатках Духа, в том хорошо весьма, созревающем в вере. Ибо если это вера преп. Серафима, то она — не только теплота сердца и твердость исповедания, но и место Богоявления. Когда всей крепостью мы веруем в Сына, Отец посылает Духа, и Богосыновство раскрывается в нас и в мире вокруг. Мы обретаем мир и себя в Иисусе, Который, по слову литургии св. Василия Великого, «печать равнообразная» Отца и образ создания рук Его.

Что же такое вера? Она есть предание себя такой реальности, которая высветляется изнутри как некая духо-очевидность. У каждого из нас есть множество внутренних глаз, но побеждает то зрение, которое уверенней в себе и сильнее. Но едва ли глаза наши могли бы прозреть, если бы Кто-то не помазал их брением, не сообщил остроту. Мы так бы и не увидели ничего за тусклым стеклом, если бы там что-то не вспыхивало, не освещало мир и нас самих.