Читаем Битва за Кавказ полностью

Он торопливо протянул руку к тумбочке, нажал кнопку настольной лампы, схватил пузырёк. Отвинтив пробку, сбросил на ладонь горошину, заложил её под язык.

В прошлом году он уже перенёс инфаркт — «первый звонок» — и теперь опасался, как бы ненароком не «зазвонило» вновь. Случилось это внезапно, вскоре после смерти жены. Он пошёл умываться и лишь плеснул на лицо, как перед ним всё закачалось, поплыло. А что было дальше, — не помнил. Хорошо, что в этот день Никитична затянула с уборкой и ещё не ушла. Почти полгода пролежал он в госпитале...

Погасив лампу, Александр Иванович лёг на спину, ожидая, когда лекарство возымеет силу и заставит боль отступить.

На улице ещё горели фонари, и свет, пробившись сквозь неплотно завешенные на окне шторы, пролёг узкой полосой на полу и стене. Прошуршала автомашина, затем громыхнула дверца лифта.

Он лежал, прислушиваясь к доносившемуся шуму уходящей ночи, но ещё больше к стуку сердца. Ему казалось, что боль не уймётся и будет продолжаться бесконечно, а он вот так, беспомощно будет лежать, ожидая прихода Никитичны, которая сможет ему помочь. И нетерпимо досадной была мысль о жене, Марии Алексеевне, которая так не ко времени ушла прошлой весной.

На её похороны приехала дочь, светлоголовая, с упрямым подбородком и слегка вздёрнутым носом — копия отца. Из Забайкалья прилетел сын — подполковник. Дети пробыли в доме недолго. У дочери на работе было какое-то срочное дело, а в полк сына прибыла инспекторская комиссия. Так и уехали они, не поговорив толком в сумятице траурных дней.

А вскоре приехала Анна Сергеевна: она была врачом в его бригаде.

   — Какой же ты, Саша, стал, — покачала она головой и тяжело вздохнула. — А каким орлом был...

   — Что поделаешь, Аннушка. Наше время отшумело.

Его часто навещали сослуживцы: и те, кто знал его ещё до войны, и те, кто с ним воевал и кто потом служил в дивизии, которой он командовал. Случилось так, что в войну он высаживался десантом неподалёку от этого города и удерживал несколько недель клочок земли, именовавшийся Малой Землёй. А потом, уже после войны, он командовал дивизией, которая дислоцировалась в Новороссийске. Позже дивизию расформировали, а он ушёл в запас и бросил тут якорь.

Так лежал Александр Иванович в темноте, предаваясь мыслям и успокаивая сердце. Он хотел бы уснуть, но сон не шёл. Почему-то навязчиво накатывалось прошлое.

В войну, в звании подполковника, он командовал воздушно-десантной бригадой. Зимой 1941-го высаживался во вражеский тыл, затем после ранения попал на Кавказ в госпиталь. Там его увидел командующий фронтом генерал Тюленев, знавший его по службе в Московском округе.

   — Десантники нам нужны, — сказал он. — Только на этот раз примете не воздушную, а морскую бригаду. С ней и пойдёте в тыл морем.

И Александра Ивановича направили в знаменитую десантную армию...

Незаметно он уснул, а когда проснулся, было светло. Наверное, он бы спал и дольше, если б не зазвонил телефон. Боль прошла, но чувствовалась усталость.

   — Это квартира Пашкова? — послышался в трубке детский голос.

   — Да, — прохрипел он и принялся откашливаться.

   — Александр Иванович, это звонит Наташа Семенова из третьего «Б» семнадцатой школы.

   — Я слушаю тебя, Наташа.

   — Александр Иванович, у нас сегодня сбор дружины. Вы обещали быть.

   — Я помню, Наташа. В какое время?

   — В пять вечера. Мы за вами придём: Света Жигулёва и я. Мы живём рядом с вашим домом.

   — Хорошо, Наташа, приходите.

Он долго и неторопливо умывался, сгоняя холодной водой остатки сна, а вместе с ними и боль. Знал, что боль, возможно, и не прошла совсем, затаилась, чтобы в удобный момент снова о себе напомнить. Но он также знал, что поддаваться болезни нельзя, и, изгоняя мысль о ней, делал всё по заведённой привычке. Тщательно выбрившись и позавтракав, вышел на балкон и взглянул на небо. Какое оно чистое, голубое! Потом сел за письменный стол. Редакция одного из толстых журналов обратилась к нему с просьбой написать воспоминания о боях на плацдарме. Он дал согласие, даже побывал в архиве, чтобы прочитать документы тех лет, кое-что уточнить, вспомнить забытое.

С волнением он перечитывал приказы, донесения, сводки, на многих из которых стояла его подпись. В архиве Александр Иванович пробыл четыре дня, исписав половину тетради. Каждый документ вызывал волнение, от которого замирало сердце... На пятый день, не в состоянии преодолеть навалившуюся тяжесть воспоминаний, он сдал все папки архивариусу и уехал с решимостью никогда больше сюда не приезжать. Однако от предложения журнала не отказался: каждое утро садился за стол и писал о тех днях, что оставили на сердце царапину, которая кровоточила и поныне. Память же хранила всё с такой ясностью, что её не могли заменить пожелтевшие архивные документы.

Он взял последнюю страницу рукописи и начал читать: