Читаем Битва за Кавказ полностью

«Мы пошли к берегу на рассвете, точнее, в темноте. Лишь когда, мокрые с ног до головы, достигли берега, стало светать. Мы увидели высокую кручу, по которой солдаты пытались выбраться напрямик. Сыпались камни, и, если бы не рокот прибоя, нас наверняка бы обнаружили. Но тут подбежал старшина Хмелёв из разведроты. Он командовал взводом. «Товарищ полковник, нужно идти по лощине, она там, правей», — доложил он. И мы пошли за ним. Лощина неширокая, скорее это вымоина, которую образовали дождевые потоки. Скаты у неё крутые, изломанные, и я подумал, что лощину можно использовать для укрытия раненых: знал, что работы нашим медикам будет много.

Мы только вышли из лощины, как из кустарника, что рос на скате высоты, ударил пулемёт, и старшина Хмелёв упал...»

Александр Иванович уставился на лист бумаги и отчётливо представил и тёмную, без единой звёздочки ночь, когда плыли на десантном катере к берегу, и тот берег с лежащими в беспорядке каменными глыбами, омываемыми холодной водой, и почти отвесную кручу с промоиной, и вражеский пулемёт, укрывшийся в кустарнике и сразивший отважного разведчика.

Двое суток десантники удерживали узкую кромку берега, отражая яростные атаки врага. Над головами висели самолёты с крестами на плоскостях. С угрожающим воем они пикировали один за другим и при каждом заходе сбрасывали бомбы, стараясь угодить в примыкающую к морю полоску земли. Бомбы падали в море, и на нейтральную полосу, и даже в расположение противника, раскалывая и перемалывая гранитные глыбы.

Ночью к десантникам приплыл генерал.

   — Высоту к вечеру взять! — отрубил он. — Без неё не удержаться.

   — Днём этого не сделать, — возразил Пашков. — Разрешите атаковать ночью.

   — Ночью? Ладно, пусть будет ночью. Но не возьмёшь к утру, отстраню, Пашков, от командования. Возьмёшь высоту — представлю к награде.

Высоту бригада взяла, и генерал, сняв свой орден, приколол его к гимнастёрке Александра Ивановича. А через день гитлеровцы ворвались на высоту, и бригаде вновь пришлось атаковать её. На этот раз отбили окончательно...

Александр Иванович долго сидел, устремив застывший взгляд на чистый лист. Ему опять представилась та ночная атака, когда морские пехотинцы схватились с врагом врукопашную. Нечасто на войне случалось это — на Малой Земле такой бой был обычным.

От этого воспоминания Александром Ивановичем овладело необъяснимое желание побывать сегодня, сейчас, на том месте, которое ныне называлось просто и буднично — Бережки. Захотелось пройти лощиной, по которой они выдвигались от моря, к рубежу атаки, взглянуть на злосчастную высоту, где погибло столько солдат. Бережки находились неподалёку от города, его окраина теперь почти подступала к некогда глухому и забытому месту.

Он стал вспоминать, когда был в Бережках, и откровенно удивился, подсчитав, что прошло уже пять лет. «Нет, определённо нужно поехать, — решил он. — Если не выберусь сегодня, когда ещё там буду...»

Александр Иванович вышел из дома и остановился у мостовой, ожидая такси. Кативший по другой стороне улицы «москвич» развернулся и остановился перед ним. Из автомобиля выглянул рыжеволосый с золотой коронкой во рту парень.

   — Здравия желаю, товарищ генерал! Вам куда?

   — В Бережки. По пути?

   — Бережки так Бережки, — весело ответил водитель. — С ветерком доставлю. А вы меня не узнаете, товарищ генерал? — Продолжая рулить, парень озорно взглянул на Александра Ивановича.

   — Не узнаю что-то, — вздохнул тот.

   — А я у вас в дивизии служил. Васильев моя фамилия. Иван Васильев. Вы мне ещё часы вручали на инспекторской за стрельбу. Я из пулемёта стрелял и все пули в мишень вогнал.

   — Кажется, было такое, — ответил Александр Иванович не очень уверенно.

Пока они ехали до Бережков, парень без устали говорил. Было видно, что он и рад и горд тем, что везёт своего бывшего начальника, генерала. Александр Иванович слушал его, улыбался и тоже был рад встрече.

   — А ещё я помню, как вы прощались с дивизией...

Шофёр внезапно замолчал, а у Александра Ивановича дрогнуло в груди.

   — Не надо об этом, — сказал он тихо.

Увольнение генерал Пашков воспринял с обидой.

Считал, что уволили его рано; мог бы ещё служить...