Читаем Безликий полностью

— Всем оставаться в зале. Сейчас здесь пройдет церемония отречения заново по законам Валласа. Вы! Жрецы! Вы срежете с нее метку и поставите на спине клеймо Даалов. Клеймо моей скайи. Всех оставшихся в живых лассаров согнать на площадь и заклеймить. Этого унести и сжечь.

Кивнул на мертвого астреля и снова повернулся ко мне.

— Для меня от твоего выбора ничего не изменилось. Для тебя перевернулась вселенная.

— Ты уже сжег ее дотла. Лучше сдохнуть под пытками, чем носить твое имя.

— Сдохнешь. Когда я решу, что ты мне надоела, или когда твой отец не даст за тебя надлежащий выкуп, сдохнешь.

— А, может быть, сдохнешь ты, когда он придет сюда, чтобы…

Он не дал мне договорить… замахнулся, и от удара по лицу я пошатнулась, из разбитой губы закапала кровь, потекла по подбородку.

— Твои крики, ниада, станут музыкой для этой залы, где их ждали намного сильнее, чем венчальные мелодии арф. Ты угодила моему народу больше, чем можешь себе представить.

— Но я не угодила ТЕБЕ! Я вижу ярость в твоих зрачках. Глухую ярость и ненависть. Это дорогого стоит! И нет! Я не закричу. Даже не надейся, проклятый валласар. Такого удовольствия я тебе не доставлю.

Рейн склонился ко мне, приподнимая за волосы.

— Доставишь. Намного быстрее, чем думаешь. Ты доставишь мне столько удовольствия, сколько я захочу. И как я захочу! Раздеть наголо! Распять на алтаре и закончить ритуал!

Меня схватили с двух сторон. Ломая сопротивления, выкручивая руки, а я смотрела плывущим взглядом в толпу и видела, как в ней полыхает жажда крови и триумф. Проклятый валласар прав! Я им угодила! Они все скандируют мое имя и слово «Заклеймить! Заклеймить! Заклеймить!»

Только одни единственные глаза плакали…темные глаза Моран, которая стояла в числе первых и отрицательно качала головой. Она смотрела на меня, заламывая руки, пока жрецы сдирали моё платье под вопли толпы, под грязные шуточки и улюлюканье, и тащили за волосы к алтарю, залитому кровью астреля, привязывали к лучам звезды, распиная на ней, как животное для жертвоприношений. Теперь она понимала, почему я хотела её прогнать. Она понимала каждое мое слово.

— Жаль, на ниаде нет ни волоска, дйдззж так бы мы узнали, на самом ли деле она красноволосая или ее покрасили.

— Раздвиньте ей ноги пошире.

Щеки запылали, и сердце забилось в горле. Нет… я этого не ожидала. Монстр опять победил. В очередной раз. Он смаковал каждую секунду моего унижения. Я видела, как подрагивают его губы и ноздри. Только глаза прожигали меня насквозь ненавистью. Его задел мой поступок, я это чувствовала кожей. Сильно задел.

— Эй! Мы хотим посмотреть!

Голос Саяра перекрыл вопли толпы:

— На наложниц велеара позволено смотреть лишь хранителям двора скай. Довольствуйтесь тем, что присутствуете на самой церемонии, и распивайте вино, дасы Валласа. Восхваляйте вашего велеара! Всем раздать ещё вина!

Жрецы в красных сутанах обступили меня со всех сторон, закрывая от толпы, раскачиваясь и монотонно вторя гортанными голосами молитвы своему гайларскому идолу. А Рейн стоял рядом с ними, возвышаясь на целую голову, сложив руки на груди, глядя прямо на меня и продолжая усмехаться. Саанан. Самый настоящий. Безжалостный и жуткий, как само порождение зла.

Пятилистник срезали медленно. По одному листу, и я кусала губы, глядя в потолок на звезду Севера. Вот она боль…она приближала меня к моему народу, к тем, кто так же кусал губы под ножами мясников, свежевавших их на живую под моими окнами, пока я не знала, какое решение принять. Вот теперь я его приняла, а верное оно или нет, покажет время. Совесть моя чиста. Она больше не обливается кровью от презрения к самой себе.

Я даже не застонала. Перед глазами проносились лица моих мертвых воинов. Я не знала сейчас, поступила ли правильно. Сделала ли все так, как должна была сделать, или совершила безумие, но наслаждение от смерти астреля я никогда не забуду. А еще наслаждение от понимания, что не вышло так, как хотел ОН. И никогда не будет. Не по моей доброй воле. Лассары не станут сами на колени. Пусть запомнит это.

После того как пятилистник срезали и смазали мне кожу жирным слоем вонючей мази, меня отвязали и швырнули на колени к ногам Рейна, голую, дрожащую от боли и унижения. Я видела, как жрецы вручили ему длинный штырь с железным витым клеймом в образе волка на конце, раскаленным докрасна, и когда меид приложил его к моей спине, я все же закричала, падая вперед, на живот, к носкам его сапог, от боли по щекам покатились слезы, они капали на черную кожу и оставляли на ней блестящие хрусталем разводы. Слезы дочери Ода Первого на сапогах валлаского велеара.

— Оно стоило того? Твое мимолётное наслаждение от убийства астреля стоило боли от этого унижения? Ты могла попросить, и я бы дал тебе убить его лично после…И как тебе стоять передо мной на коленях, Одейя? Думала, я убью тебя? На это рассчитывала, маленькая велеария?

Да! Я на это рассчитывала! Что он убьет меня! Что он разозлится и отрубит мне голову своим мечом прямо здесь, у алтаря, и я последую к Анису, а отец освободится от этих пут, которыми хотел его связать проклятый Безликий.