Читаем Берлин, Александрплац полностью

«Цилли, на колени погоди садиться. И не бей меня с места в карьер. Ведь ты же моя кисонька. Ну-ка, угадай, с кем я только что виделся?» – «Совсем не желаю знать». – «Цыпочка моя, пупсик, ну угадай, ну? С… Рейнхольдом!» Тут Цилли начинает злиться, почему бы это? «С Рейнхольдом? Вот как? Что же он рассказывал?» – «Да много чего». – «Вот как? А ты уж и уши развесил и всему готов поверить, а?» – «Да нет же, нет, детка». – «Ладно, тогда я ухожу. Сперва ты заставляешь меня ждать целых три часа, а потом собираешься валять дурака и передавать мне ваш разговор». – «Да нет же. Это ты, детка (да у нее в голове винтиков не хватает), должна мне кое-что рассказать. Вовсе не он». – «В чем же дело? Теперь я ровно ничего не понимаю». И поехала, и поехала. Цилли, эта маленькая чернушка, вошла в раж, но временами не могла продолжать свое повествование, до того она наддавала пару и до того тискал и целовал ее Франц, потому что уж больно хороша она была при этом, этакая птичка, с яркими перышками, и теперь еще принималась плакать, когда все это вспоминалось. «Так вот, этот человек, этот Рейнхольд, не любовник и не кот и даже вообще не мужчина, а просто бродяга. Он скачет, как воробей, по улице, чирик-чирик, и подбирает девчонок. О нем могут кой-что порассказать тебе десятки женщин. Не думаешь же ты, что я была у него первая или восьмая? Куда там – может быть, и сотая. Да если ты его самого спросишь, он и то не сумеет сказать, сколько женщин он имел. Да как имел. Так и знай, Франц, если ты выдашь этого преступника, то получишь от меня – ах нет, у меня же ничего нет, но ты мог бы пойти в сыскное и получить награду. Когда он сидит задумавшись и тянет свой цикорий, бурду эту самую, то так, со стороны, ни за что не догадаться, что это за тип. А он сидит, сидит да вдруг и привяжется к какой-нибудь девчонке». – «Это он все рассказывал?» – «Вот и начинаешь сомневаться: что, мол, этому парню надо? Шел бы лучше домой и как следует проспался. Но он не отстает, кавалер он хоть куда, удалой, умеет пустить пыль в глаза, я тебе говорю, Франц, схватишь себя этак за голову: что это с ним сделалось, омолодился он по Штейнаху[432] со вчерашнего дня, что ли? А он-то и так, и сяк, и разговоры, и танцы…» – «Что? Рейнхольд танцует?» – «А то нет? Где ж мы познакомились-то? На танцульке, на Шоссештрассе». – «Здорово он, значит, мне пушку забивал». – «Он уж до всякой доберется, Франц, кто бы она ни была. Ему все равно, что замужняя, что девица, уж он не отстанет, пока не добьется своего». – «Ай да молодец!» Франц хохотал до слез. Не сули мне верность, клятв я не хочу, знаю, тянет всех нас к новому лучу. Сердцу пылкому невыносим покой, сердце ищет, ищет радости живой. Не сули мне верность, друг мой дорогой, дух мой юный ветрен – так же, как и твой[433].

«Тебе, небось, смешно? Может быть, ты тоже такой?» – «Да нет же, Цилликен, только уж больно он забавный. А мне он опять скулит, что не может отделаться от бабья». Нет, я не в силах расстаться с тобой[434]. Франц снял с себя куртку. «Теперь у него Труда-блондинка, как ты думаешь, не перенять ли мне ее от него?» Боже мой, что тут поднялся за визг! Ох, до чего ж эти бабы визжать умеют! Цилли визжит, как разъяренный тигр. Вырывает у Франца из рук куртку и шварк ее на пол. Позвольте, он куртку-то ведь не на слом купил, этак ее и совсем изорвать можно, с Цилли это станется. «Да ты совсем сдурел, Франц, а, белены объелся? Что это у тебя с Трудой, ну-ка, повтори, повтори». Она визжит, как взбесившийся тигр. Если она и дальше будет так кричать, соседи подумают, что ей хотят свернуть шею, и вызовут полицию. Побольше хладнокровия, Франц. «Пожалуйста, Цилли, не бросайся предметами одежды. Вещь денег стоит, а по нынешним временам ее не так легко и достать. Ну-ка, давай сюда куртку. Кусать ведь я тебя не кусал». – «Нет, но ты немножко чересчур уж наивен, Франц». – «Ладно, пускай я буду наивен. Ну а если он, Рейнхольд, мой друг и находится в затруднительном положении, так что даже тащится на Дрезденерштрассе в Армию спасения и, представь себе, хочет молиться, то надо же человеку посодействовать, раз я его друг. Так как же: перенять у него Труду или нет?» – «А я?» С тобой, с тобой пошел бы я удить. «Вот об этом и надо нам поговорить, давай обмозгуем, как нам это устроить. А где, собственно говоря, мои высокие сапоги? Ну-ка, взгляни на них». – «Оставь меня в покое». – «Да я ж только хочу показать тебе сапоги, Цилли. Дело в том, что я их, понимаешь, тоже получил от него. А ты – помнишь, ты принесла мне в тот раз меховой воротник? Так! Ну а до того другая принесла мне от него вот эти сапоги». Надо все спокойно высказать. Почему бы нет? Нечего скрытничать, лучше – в открытую.