Рейнхольд вскидывает на Франца глаза – парень выглядит совершенно разбитым, того и гляди разнюнится: «В Армии спасения я был уже два раза, Франц. С одним я там уже говорил. Скажу я ему „да“, буду держаться, покуда сил хватит, а потом свихнусь окончательно». – «Да в чем дело-то?» – «Ты же знаешь, что бабы мне так быстро надоедают. Сам видишь, брат. Какой-нибудь месяц, и – кончен бал! Почему – я и сам не знаю. Просто не хочу их больше. А до этого схожу с ума по той или другой, вот ты бы поглядел на меня тогда, хоть в камеру для буйных меня запирай, вот до чего доходит! А потом ни черта, прочь ее с глаз, не могу я ее видеть, даже еще и деньги приплатил бы, чтоб только ее не видеть». – «Может, ты и впрямь ненормальный? – удивляется Франц. – Погоди-ка…» – «Так вот, пошел я как-то в Армию спасения, все рассказал, а потом с одним там помолился…» Франц все больше и больше удивляется: «Что? Молился?» – «А что ж будешь делать, когда так тяжело на душе и нет тебе выхода?» Черт возьми! Черт возьми! Вот так человек! Видали? «И действительно, помогло, месяца на полтора, на два, мысли какие-то другие появились, энергия, смотришь – как будто и легче на душе». – «Послушай, Рейнхольд, сходил бы ты разок в клинику, на прием. Или, пожалуй, не следовало тебе сейчас смываться оттуда из зала? Ты мог спокойно сесть вперед на скамью кающихся. Передо мною тебе нечего стесняться». – «Нет, нет, я больше не хочу. Мне это уж больше не поможет, и все это чушь, ерунда. С какой стати я полезу туда вперед и буду молиться, я же все равно не верю». – «Это я понимаю. Раз ты не веришь, то оно и помочь не может, – согласился Франц, вглядываясь в своего приятеля, мрачно уставившегося в пустую чашку. – И могу ли я тебе помочь – этого, Рейнхольд, я не знаю. Надо будет подумать. Может быть, хорошо было бы устроить так, чтоб женщины тебе опротивели, или что-нибудь в этом роде». – «Вот, например, сейчас меня прямо тошнит от Труды-блондинки. А поглядел бы ты на меня завтра или послезавтра, когда появится Нелли или Густа, или как ее там будут звать, вот бы ты поглядел на Рейнхольда, как у него уши горят. И как он только и думает: эх, получить бы ее, хотя бы пришлось отдать все деньги, получить ее во что бы то ни стало». – «Что ж тебе в них так особенно нравится?» – «Ты хочешь сказать, чем они меня прельщают? Как тебе объяснить? Ничем. В том-то и штука. У одной, скажем, волосы подстрижены не так, как у других, другая острить умеет. Почему они мне нравятся, я и сам никогда не знаю, Франц. Да и бабы, спроси-ка их, поражаются, когда я вдруг на них распалюсь и готов на них наброситься, как бык на красную тряпку. Спроси хоть Цилли. Но я не могу от этого отделаться, не могу и не могу».

Франц во все глаза глядит на Рейнхольда.

Есть жнец, Смертью зовется он, властью от Бога большой наделен. Сегодня свой серп он точит, приготовить для жатвы хочет, скоро работать он станет, всех нас серпом достанет[431].

Странный парень. Франц улыбается. Рейнхольд вообще не улыбается.

Есть жнец, Смертью зовется он, властью от Бога большой наделен. Скоро работать он станет.

И Франц думает: Тебя, брат, придется маленько встряхнуть. Придется тебе чуточку спеси-то поубавить. «Хорошо, это дело мы обтяпаем, Рейнхольд. Спрошу-ка я Цилли».

Франц задумывается над торговлей живым товаром, и вдруг ему это дело больше не нравится, ему хочется чего-нибудь другого