Отнюдь не следует оставлять без внимания и такое соображение: в Берлине могут оказаться люди, да наверняка и есть такие, которые афишу театра Ренессанс прочтут, но усомнятся в ее реальности, то есть не в том, что такая афиша действительно существует, а в реальности, равно как и в значимости ее воспроизведенного типографскими знаками содержания. Они могли бы с неудовольствием, с чувством неприязненности и отвращения, а может быть, даже и с раздражением прочесть там утверждение, что комедия «Червонный валет» – прелестная вещь, позвольте, кого она прельщает, что она прельщает, чем она прельщает, кто вам дал право меня прельщать, абсолютно не нуждаюсь в том, чтоб меня прельщали! Или, например, они могли бы строго поджать губы по поводу того, что в этой комедии легкий юмор сочетается с глубиной замысла. Они не желают никакого легкого юмора, относятся к жизни серьезно, настроение у них мрачное, но высокоторжественное, ибо за последнее время у них из числа родственников умерло несколько человек. Они не дают сбить себя с толку указанием на то, что более глубокий замысел сочетается с легким, к сожалению, юмором. Ибо, по их мнению, нейтрализация, обезвреживание легкого юмора вообще невозможны. Более глубокий замысел всегда должен стоять обособленно. А легкий юмор подлежит устранению, подобно тому как Карфаген[442] был устранен римлянами или другие города другими способами, какими – сейчас не вспомнить. Наконец, иные люди вообще не верят в столь восхваляемый в афишах более глубокий замысел пьесы «Червонный валет». Более глубокий замысел: почему более глубокий, а не просто глубокий? Будет ли более глубокий глубже, чем просто глубокий? Вот они как рассуждают.

Совершенно ясно: в таком большом городе, как Берлин, масса людей подвергают сомнению, критикуют и опорочивают очень многое, в том числе и каждое слово в выпущенной директором театра за большие деньги афише. Эти люди вообще ничего не желают слышать о театре. А если даже они не придираются к театру, если даже они его любят, и в особенности любят театр Ренессанс на Гарденбергштрассе, и если даже они готовы признать, что в этой пьесе легкий юмор в самом деле сочетается с более глубоким замыслом, то и в таком случае они могут не пойти туда, потому что в этот день попросту собираются пойти куда-нибудь в другое место. Из-за этого количество людей, которые устремились бы в театр на Гарденбергштрассе и могли бы, например, добиться параллельных постановок пьесы «Червонный валет» в других театрах, должно тоже значительно уменьшиться.

После сего поучительного обзора событий общественного и частного характера в Берлине в июне 1928 года[443] мы снова возвращаемся к Францу Биберкопфу, Рейнхольду и его неприятностям с женщинами. Следует предположить, что и этими сведениями интересуется лишь весьма небольшой круг читателей. В причинах такого явления мы не будем разбираться. Что касается меня, то это не должно удержать меня от эпического повествования о похождениях нашего маленького, незаметного человека в Берлине, в центральной и восточной части города. Ибо всякий делает то, что считает необходимым.

Франц принимает пагубное решение, он не замечает, что садится в крапиву

После разговора с Францем Биберкопфом дела у Рейнхольда пошли неважно. Рейнхольду не было дано, по крайней мере до сих пор, быть грубым с женщинами, как Франц. Ему всегда кто-нибудь должен был помогать, и вот в данный момент он оказался на мели. Все девчонки ополчились против него: Труда, с которой он еще не разошелся, последняя, Цилли и предпоследняя, имя которой он уж успел забыть. Все они шпионили за ним, отчасти из опасения потерять его (последний номер), отчасти из мести (предпоследний номер), отчасти из вновь вспыхнувшей страсти (номер третий с конца). Новенькая, появившаяся у него на горизонте, некая Нелли из Центрального рынка, вдова, немедленно потеряла к нему интерес, после того как к ней поочередно пожаловали Труда, Цилли и, в конце концов, в качестве свидетеля, готового хоть сейчас под присягу, даже мужчина, некий Франц Биберкопф, отрекомендовавший себя приятелем этого самого Рейнхольда, все в один голос предостерегали ее от него. Да, вот что сделал Франц Биберкопф! «Фрау Лабшинская, – так звали Нелли, – я пришел к вам не для того, чтобы чернить моего приятеля, или кто бы он ни был, в ваших глазах. Нет, ни за что. Я вовсе не хочу рыться в чужом грязном белье. Ни в коем случае. Но что правда, то правда. Выбрасывать одну женщину за другой на улицу – этого я не одобряю. И это не называется настоящей любовью».