Читаем Берлин полностью

Я врала, потому что считала желание окружающих знать правду вторжением в личное, а их предположение, что я скажу им правду, – гипотетическим. Люди думают, что надо говорить правду, но я никогда не была до конца честной, потому что не хочу выглядеть депрессивной. Мне что, надо было ответить: «Нет, я не поела, потому что застряла в паттерне голодания и не могу из него вырваться, потому что голод заглушает постоянное чувство провала и отвращения к себе, которое пронизывает меня»? «Да, я настолько одинока, что спала с отвратительным мужиком, который ужасно ко мне относился и с тех пор портит мне жизнь. И нет, я думаю, что более юная я была бы в шоке от того, какой я стала».

Могу предвидеть терапевтические ответы на это: Дафна, нам всем нужно чаще говорить о наших негативных чувствах. Давать им выход. Но я не согласна. Мы только и делаем, что жалуемся. И я через это проходила. У меня были все эти скучные полуночные слезы с девчонками с работы о проблемах с телом и расстройствах пищевого поведения (РПП). Я с пониманием слушала нытье своих друзей-мужчин по поводу их ЭД (эректильной дисфункции). Я жаловалась на каждую мелочь, которая со мной приключалась, дорогим психологам, чьи счета оплачивали те самые монстры, на которых я жаловалась за 180 фунтов в час (мои отец и мать). Я бесконечно ныла о патриархате. Разглагольствовала о «пустоте в сути вещей» на страницах посредственных философских эссе, за которые получала пятерки, потому что мой профессор боялся, что у кого-то из студентов случится нервный срыв, если он поставит хоть кому-то четверку. Нам не надо множить негатив. Нам нужны радость, оптимизм и смелость. Если надо выдумать басенок, чтобы облегчить беседу, я совру ради этого.

Однако остается проблема лжи насчет Граузама, работы, папаши-извращенца. Эту ложь нельзя считать за средство «облегчить беседу». Это хорошие примеры второго типа моей лжи: категоричного манипулятивного типа. Я врала, что меня домогается работодатель, потому что хотела выглядеть жертвой. Я хотела пробудить в Милоше защитные инстинкты и чтобы он знал, что другие мужчины тоже меня хотят. Я врала, что работаю, потому что не хотела, чтобы Милош узнал, что я могу позволить себе не работать. Я хотела, чтобы он думал, что я сама добилась всех своих достижений. А на самом деле я была ребенком, которому не приходилось работать по выходным, у меня были репетиторы по каждому предмету и личный преподаватель для подготовки к поступлению в вуз. То есть в жизни я стартовала на десять шагов впереди всех остальных и вполне естественно ощущала себя «не вправе», мошенницей и делала вид, что все мы начали с одной точки.

Если первый тип моей лжи был «блеском позитива», второй был «манипулятивным», то третий тип лжи был необъяснимым и без внятной причины. Например, я сказала Милошу, что мне двадцать четыре, а не двадцать шесть. Что у меня есть ролики, американский паспорт и что я не верю в Бога. Эта ложь бессмысленна и усложняет мою жизнь, не помогая мне круче выглядеть или достичь своих целей. Эта ложь – аппендикс или зубы мудрости, но в мире лжи: болезненно и совершенно бесполезно.

Четвертую и последнюю категорию лжи можно назвать «защитой от зависимости». Эта ложь была открыто направлена на мою «проблему с едой». Я понимала, что такое поведение может довести меня до психиатрического диагноза, но не хотела лишаться преимуществ, которые мне обеспечивали эти привычки. Мои странные ежедневные ритуалы из бега и сухой пищи помогали выносить все остальное. Подумайте об этом так: вы знаете, что в конечном итоге ваше поведение убьет вас, но муки отказа от этого поведения столь велики, что кажется, вы можете умереть. В таком ключе я не отличалась от других людей с зависимостью, а ведь для них невозможно говорить правду о своих привычках. Это как вежливо попросить Голлума отдать Кольцо. Он сделает что угодно, лишь бы сохранить свою прелесть. И я не собиралась отдавать свою.

И все же я порицала Милоша и своих друзей за то, что позволили мне столько врать и пустить им в глаза вагон пыли. Я ошибочно полагала, что, если меня кто-то ценит, они будут заботиться обо мне больше меня самой. Втайне я чувствовала превосходство и ненавидела их за то, насколько легко они сами велись на ложь. Бедный Милош. Наверное, он никогда не врал. Его слова, мысли и действия бьются в унисон, под ритм его души. А моя душевная организация напоминала экспериментальный джаз, и мысли носились в своем собственном диком темпе.

– У тебя еще остались бумажные платочки, которые я дал? – спросил Милош.