Она пошла со мной в квартиру Касс, чтобы помочь собраться. Урона было больше, чем я запомнила. Четыре горшка с растениями были разбиты, на деревянный пол и ковер протекла грязная вода. От земли по комнате распространился сладковато-прелый запах, а сама она почему-то рассыпалась даже на кровать. Будда валялся, распростершись в молитве, и равнодушно улыбался творящемуся вокруг хаосу. На полу в произвольном порядке валялись кучки сверкающих стеклянных осколков. Я огляделась в поисках кирпича, но не увидела его. В квартире было совершенно тихо, но в этой тишине было что-то живое и устрашающее. Бедняга Касс, ей придется призвать все самые мощные медитативные силы, чтобы перенаправить эту плохую энергию.

Лейла поиграла с балдахином на потолке, перекатывая ткань волнами, и помогла мне заклеить окно скотчем. Я поставила Будду и горшки на место, а затем быстро побросала свои вещи и книги в большую синюю икеевскую сумку. Я попыталась прибраться в шкафах Касс. Я носила многое из ее одежды и не могла вспомнить, как все лежало, когда я только въехала. Лейла остановила меня, увидев, как я достаю пылесос.

– Нет, Дафна, мы не станем делать это сегодня!

– Ты можешь не помогать, я все сделаю.

– Нет!

– Почему?!

– Потому что мы обе очень устали, я хочу отдохнуть.

– Но я собираюсь купить билет на завтра или послезавтра. У меня может не быть времени.

– Тогда я все приберу позже!

– Я не могу оставить все на тебя.

– Можешь. Теперь ты моя гостья. И я настаиваю. Будет очень невежливо меня не слушаться.

Я открыла холодильник, но, кроме банок и соков Касс, там ничего не было, он был на удивление совсем не тронут. Я посмотрела под кроватью, за изголовьем. Никаких Habseligkeiten тут больше не осталось.

23

Подарок

Я лежала на диване Лейлы, вещи лежали на полу, вывалившись из синей сумки. Я оформила бронь на рейс «Изиджет» следующим вечером. Порадовала себя дополнительным местом для ног и посадкой вне очереди. Я очень устала, но боялась уснуть, чтобы не повредить что-то в квартире Лейлы. Лежала и гуглила свои симптомы. Возможными представились несколько диагнозов: диссоциативное расстройство, диссоциативная фуга, психогенная фуга. Обычно не диагностируется с синдромом взрывающейся головы. В состоянии фуги человек не помнит, кто он и что делает. Часто причиной является травма или нерешенный внутренний конфликт. Больной может пуститься в авантюру или очнуться во время совершения какого-то необъяснимого поступка.

Но я не могла объяснить эти провалы в памяти. Пыталась выстроить все логически. Я лежала на диване без сна и пыталась вспомнить все. Как будто всю мою жизнь в Берлине разложили передо мной на плоскости, разделив на мгновения, такая странная выкладка предметов и людей. Вот квартира танцовщика. А вот мы с Каллумом едим мороженое. А вот первая пробежка с Олли и Эваном по Груневальду. Вот Граузам, настоящий и бескомпромиссный. А вот глаголы с отделяемыми приставками. И Кэт играет с молнией моего худи, и Милош выкладывает ньокки на тарелку. Я могла рассмотреть каждый миг в отдельности из неисчислимого множества мгновений и быть настолько же безучастной при этом, как биолог, учащий препарировать. «Это самка Daphnia magna. Слева кишечник. Темные части – это частично переваренная пища. Справа пищевод, частично суженный. Белая точка под ним – это неоплодотворенная яйцеклетка. Сердце бьется так быстро, что едва сокращается». Прекрасно освещенная, четкая и хорошо разложенная. И все же те мгновения безумия или фуги – как угодно, эти мгновения прятались от меня.

В десять утра я встала с дивана и заварила кофе, который мы с Лейлой пили на балконе. Она тоже не спала. Мы стояли, дрожа и моргая на свет, от дыхания и чашек шел пар. Был ясный холодный октябрьский день. Я поинтересовалась у Лейлы ее планами на грядущую неделю. Мы не обсуждали, чем я займусь в Лондоне, сузив разговор до города, который знали обе. Я уже чувствовала, как между мной и всеми жителями Берлина растет стена. Я больше не была одной из них, не была «берлинкой». Лейла зажгла сигарету. Дым струился. Я перегнулась через перила. С балкона двор был глубоким и мрачным. Было очень тихое воскресное утро.

Через несколько часов я закинула икеевскую сумку на плечо и обняла Лейлу на прощание. Сильных эмоций не было. Мы знали друг друга недостаточно, хотя она понравилась мне, и я бы скучала по той подруге, которой она могла стать, если бы я осталась. Она попросила написать ей, когда прилечу, и связаться, когда вернусь обратно. «Конечно, напишу».

Я дошла до станции Германштрассе. По воскресеньям движение поездов было нерегулярным, и следующий поезд в направлении аэропорта прибывал только через шестнадцать минут. Вопреки моим ожиданиям платформа не была пустой. В киоске продавали кофе и шриппе, безмолвные толпы людей – многие, видимо, после долгой клубной ночи – ждали, отойдя от края платформы. До зуда хотелось написать Милошу. Я все открывала и закрывала мессенджер. Я хотела сказать: «Уже по тебе скучаю, мне очень-очень жаль».