Мелочь? Подумаешь, болит… Но ведь к врачу только с болью и приходят. Его профессия именно утолять боль. Неужели можно привыкнуть к человеческой боли? И неужели я тоже когда-нибудь к ней привыкну?.. Зачем эти люди шли в медицину? Ведь есть столько других хороших профессий… Потом еще такой вопрос: вправе ли врач выбирать, кого ему лечить? Ведь он оказывает помощь не пьяному или трезвому, не хорошему или плохому, а — человеку.

…Объясните, пожалуйста, что мне сделать, чтобы никогда, никогда не окостенело сердце?..

Я ответил ей через газету.

Можно было бы, конечно, ответить Вам лично, как и сотням других читателей, откликнувшихся на выступление газеты. Но вопросы, которые Вы ставите, при всей их кажущейся наивности, имеют, мне думается, большое общественное значение. Жаль, если наша переписка останется «частным» делом читателя и писателя.

Прежде всего, спасибо за Ваше чистое и честное письмо. Я убежден, что потребность отозваться на чужую беду, почувствовать себя лично задетой, если где-то попрана справедливость, — уже признак души благородной, уже поступок, характерный для личности граждански активной, неравнодушной.

Широко известен афоризм, точность которого признана всеми: «Медицина — не служба, а служение». И юстиция, разумеется, — тоже. Казенщина, бессердечие ни на каком поприще человека не украшают. На этих — делают его общественно опасным. Ведь в руках врачей и юристов не просто большие социальные ценности, в их руках жизнь и судьба. И, надеюсь, Вы согласитесь со мной, что, как бы торжественно эти слова ни звучали, за ними не пафос, а правда.

Во многих письмах, которые перекликаются с Вашим, ставится вопрос о необходимости подбора студентов медицинских и юридических вузов по человеческим качествам, а не только по сумме оценок на вступительных экзаменах. Предложение уместное, оправданное и, по-моему, остро назревшее. Если бездушию, грубости, черствости, чванству (то есть тому, что делает человека «профнепригодным» для занятия юстицией и медициной) не поставить барьер уже на этом, первичном этапе, то на последующих справиться с таким злом будет непросто: за плохой характер диплома уже не лишишь, а страдать неизбежно придется сотням и тысячам. Ведь сердце может окостенеть лишь у того, кто к этому предрасположен.

Как хорошо, что столь кошмарная перспектива Вам не угрожает! Ведь Вы умеете сострадать, умеете чувствовать чужую боль, а не только выписывать подходящий рецепт. Не думаю, что состраданию могут научить даже самые лучшие педагоги даже в самом лучшем из вузов. Оно как талант: или есть, или нет…

Не надо стыдиться своих слез. Те слезы, о которых Вы пишете, очищают душу, они признак отзывчивости, сопричастности чужой беде, способности жалеть, которой всегда отличается добрый человек, а тем паче — истинный врач. Я желаю Вам и впредь таких слез, пусть не всегда видимых миру, ибо в них отнюдь не слабость, но — человечность.

Крепко жму Вашу руку».

К сожалению, в огромном потоке писем не нашлось ни одного, написанного спортсменом. Кстати: ни один спортсмен не откликнулся и на очерк «Мастер вольной борьбы», героем которого по случайному совпадению оказался также недостойный представитель многомиллионной армии физкультурников.

Речь шла между тем о вопросе важнейшем. О чести спортсмена. О его высоких моральных качествах. О том, чтобы приобретенные им спортивные навыки, его сила, его мастерство служили только Добру и никогда не были использованы в низких, безнравственных целях.

Зато очень порадовали меня письма, авторы которых выражали готовность помочь всем, чем возможно, Валентине Геннадьевне, ее дочери, школьникам, потерявшим любимого учителя. Еще много месяцев спустя я получал письма с вопросами, окружена ли семья погибшего вниманием и заботой, как относятся окружающие к постигшему ее горю. Это спонтанное выражение солидарности, взаимопомощи, потребности откликнуться на чужую беду придавало рассказанной в очерке истории не только трагическое, но еще и возвышенное звучание.

Чебоксарский горисполком принял решение выделить семье погибшего двухкомнатную квартиру в новом благоустроенном доме, хотя Потемкины жили в соседнем городе и ожидали квартиру там, а не в столице автономной республики. Но исполком не встал на формальную точку зрения, учел реальную обстановку, проявил человечность и понимание.

Именно это — взрыв всеобщего сочувствия, взаимовыручка, готовность помочь — и есть, по-моему, главный результат, которого добился очерк «Диагноз».

Цифра

Путь был короток — всего каких-нибудь сто километров на север от Минска. Лес подступал к самой дороге, по которой мы ехали, лишь изредка обрываясь то живописной поляной, то затянутым льдом озерком, то холмом с обелиском — напоминанием о том, что видела и что пережила эта земля.

Над Хатынью тревожно гудели колокола, гулко отдаваясь в промерзших гранитных плитах. Мы стояли, обнажив головы…