Читаем Багдад – Славгород полностью

Мысль о том, что Саша находится где-то в пределах досягаемости, а он не имеет права эти пределы пересечь и добраться до нее, была невыносимой. Она возмущала свободолюбивое сердце Павла, заставляла его ум бунтовать и изыскивать любые хитроумные варианты, дабы устранить препятствия на пути удовлетворения своего желания, причем такого удовлетворения, которое лишено было бы опасности обнаружения.

Как поступить, чтобы сделать все по-своему и при этом благополучно свести к нулю внешние риски, то есть практически ликвидировать их? Его необузданная фантазия металась между крайностями: то он собирался замаскироваться под старого еврея и ехать в Славгород, то планировал заслать туда своего разведчика. Но ни то, ни другое не годилось — он не имел права быть узнанным, равно как не мог доверить свои тайны любому другому человеку. Он даже Саше уже не доверял! Мало ли как она могла измениться за эти десять лет... Вдруг, повстречавшись с ним, она станет кричать: «Ату его!»? Саша была умной и сметливой женщиной, но все-таки женщиной, он это знал.

Понятное дело, что Люда и Борис — уже взрослые, возможно имеют свои семьи... Как немилосердно быстро летит время, сжигая человеческие жизни! Мыслями и своим отношением к Саше он еще не вышел из юности, ему казалось, что они с ней только недавно познакомились, а на самом деле уже прошла целая жизнь.

Постепенно он начал готовиться к тому, чтобы хотя бы издали увидеть ее или узнать ее новое имя, имена детей. Если для этого надо стать неузнаваемым, то он постарается! И Павел сбрил свои пышные усы, на манер артистов и художников отрастил волосы, начал по-другому причесываться. К тому же за истекшие десять лет он потерял прежнюю стройность и казался теперь более низким. Он также немного поседел, что делало его чуть светлее, чем в молодости. Короче, во всем его облике произошли искусственные и естественные метаморфозы, сделавшие его больше похожим на европейца. В довершение всего Павел внимательно пересмотрел свой гардероб, выбросил одежды с восточными элементами, и даже начал носить пролетарский картуз-шестиклинку из костюмной ткани.

Между тем наметились изменения и у его сестер, обе они решили ехать на Украину. Мара с Яковом собирались осесть в Павлограде, где у Якова была разветвленная родня, а Като стремилась в Макеевку, рассчитывая опереться там на сильную ассирийскую диаспору. В обоих городках имелось много промышленных предприятий и можно было легко найти работу.

— Для нас Кишинев опасен, — рассуждала мама Сара, собираясь уезжать вместе с Като. — И потом, в стране, куда нас присоединили, нельзя заниматься частным делом. Здесь все уже давно государственное. Так скажи на милость, что в Кишиневе будет делать сыровар Мураз Кочарян? — и добавляла с нотками осуждения: — О Якове Эссасе я не говорю — эти нигде не пропадут.

Но дожить до переезда маме Саре не довелось, однажды утром она просто не проснулась — вот и все. Осталась навеки там, где пережила не одно потрясение и много неудобств, где рядом с собой видела только чужих людей, где мечтала о покинутом Багдаде да не имела возможности снова попасть туда. Ей вообще лучше было туда не показываться — она могла что-то забыть из того, о чем нельзя говорить, и выдать Павла.

— Старому человеку нельзя жить в опасных или сомнительных условиях, — успокаивала она себя в последние дни жизни, мечтая о родном городе. — Сынок подвел меня, — обижалась на Павла.

И он не возражал, не оправдывался, лишь склонял голову к ее руке, прижимался щекой и шептал: «Простите, мамочка. Пожалейте меня и простите!». Конечно, он знал историю своего деда Глеба, смерть которого довела его жену до сумасшествия, зато спасла их род от разорения. А вот он — разрушил родовое дело, пустил на ветер часть состояния... Он не решился на подвиг, совершенный дедом Глебом. Что теперь ему делать, если он до последнего момента не верил в проигрыш, а когда тот случился, то не имел права умирать и бросать родных на растерзание волкам? Его родных не просто бы обобрали, их бы извели со свету.

— Я прощаю тебя, сынок, — шептала мама Сара. — Но ты береги себя. Помни: никакие удовольствия не стоят твоей жизни.

Кажется, это вообще были ее последние слова...

Похоронив мать, Като, Мара и Павел, приникли друг к другу, как осиротевшие кутята. Они почувствовали необыкновенное одиночество, проникающий в душу холод, хотя еще стояло лето.

— Надо поскорее убираться отсюда, — поеживаясь, сказала Като. — Давайте не забывать маму, чтобы она не казалась себе брошенной. Пусть каждый из нас будет навещать ее раз в три года.

— Будем навещать, — клятвенно повторили Павел и Мара.

Но больше они то место не увидели. В первые дни войны кладбище попало под бомбежку, и могила мамы Сары оказалась разгромленной.

***

Осенью Като, Мары и Павла в Кишиневе уже не было. Они обосновались там, где и планировали жить. Павел вместе с Като уехал в Макеевку.