Читаем Аве, Цезарь полностью

- В этом парадокс гураррской цивилизации, коллега. Если на улице происходит убийство, гураррцы разбегаются, как тараканы, не решаясь смотреть на это даже сквозь опущенные шторы - чтобы не быть свидетелями, чтобы иметь чистую совесть. На экране же, коллега, им подавай самые изысканные блюда изуверства, притом крупным планом! Гураррец сидит, как вы, в мягком кресле, потягивает свой тройной или двойной ион, он в полной безопасности и, видя, как на экране кто-то корчится в предсмертных конвульсиях, гураррец не может не испытывать тайной радости, что он-то жив, ему-то ничегошеньки не грозит! И это чувство безопасности крепнет, переполняет его и превращается в чувство безнаказанности. Ему уже мало того, что все происходит взаправду н к тому же у него на глазах, сиюминутно. Гураррец уже жаждет пережить не только эффект присутствия, но и эффект участия! И тогда у меня родилась мысль о стреляющей камере, коллега!

Голос Син-сина становился все пронзительнее, он не говорил, а кричал:

- Я обрушил на гураррца свой "Девятый вал"! Я мстил этому трусливому зверью за пепел моих лент о блистательной гармонии вселенной! Вы возразите, что зрителей нельзя обвинить, они ведь не спускали никаких курков, понятия не имели, что камера, глазами которой они наблюдали за убийствами, - стреляющая. А вы представьте себе, коллега, что было бы, если бы в каждом телевизоре, рядом, скажем, с регулятором громкости находилась бы этакая симпатичная кнопочка, нажав которую, любой гураррец мог бы открыть беглыл огонь по всему, что покажется на экране?.. Был бы конец света, коллега, бессмысленный, но закономерный!.. Мой "Девятый вал" - это последний крик гураррца, стоящего над бездной, к которой, как стадо баранов, несутся его соотечественники. Это последняя попытка остановить их - что-то вроде доказательства от противного, от очень противного, коллега!

Син-син задыхался, судорожно глотая воздух:

- Поэтому, коллега, я рад, что вы оказались на высоте и остановили "Девятый вал"! Если бы вы этого не сделали, скажем, из-за трусости Фоббса или из-за отчаянной смелости Зольдатта, которого вы опередили на какую-то долю секунды, это бы сделал я. Последняя страница моего сценария как раз оставлена для исповеди, которую вы только что услышали. С ней я хочу обратиться к телезрителям. И я непременно сделаю это, как только встану на ноги... Так что передайте Фоббсу пусть готовит для меня электростул... только помягче - я не люблю сидеть на жестком!..

Лицо Син-сина озарила улыбка слегка напроказившего ребенка:

- И желательно оранжевый стул - это цвет облаков на закате. Моих облаков...

В это время стена, где недавно висел гобелен, бесшумно разошлась в стороны, образовав длинный коридор, и воркующий женский голос вежливо объявил:

- Господину Син-сину надо отдохнуть. Пожалуйте сюда, господин Крус.

Детектив положил сценарий на столик, глянул на режиссера. Тот спал, откинувшись на подушки, с застывшей улыбкой провинившегося шалуна.

Пребывая в состоянии оцепенения, Крус не заметил, как миновал ряд раздвижных перегородок, которые плотно смыкались за ним, как створки чудовищных раковин...

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

НОЧЬ ГНЕВА

I

Леденящие порывы ветра загнали в гнезда, щели, норы, логова, берлоги все порхающее, бегающее и пресмыкающееся население Барсова ущелья.

Ева лежала в глубине хижины, пугливо прислушиваясь к завываниям ветра.

Ирасек сидел у входа и, придерживая рукой рвущийся полог, листал Оранжевую книгу.

- Ирасек... - тихо позвала Ева.

Юноша встрепенулся:

- Да, подруга моя!

- Ты когда-нибудь слышал плач покинутого матерью ребенка?

- Нет, голубка моя, это, должно быть, очень грустная картина! А почему ты спрашиваешь?

- Не знаю, милый. Последнее время все, что я вижу и слышу, напоминает мне нашего ребенка...

- Нашу Атимус, подруга моя! Мы ведь договорились, что у нас родится дочь, что она будет такая же прекрасная, как ты, и что наречем мы ее именем моеч матери - Атимус!

- Щебет зеленокрылых гурианов, что будит нас по утрам, кажется мне лепетом Атимус, в журчании холодного ключа мне слышится ее смех, в едва различимых шагах горной серны мне чудится ее походка, свадебный концерт пышногрудого аззакалия напоминает мне ее песнопение!.. Вот и сейчас-воет ветер, а я готова поклясться, что плачет наша маленькая Атимус!..

- Это прекрасно, подруга моя! - воскликнул Ирасек. - Голос матери говорит в тебе, самый нежный и чистый из всех голосов, звучавших когда-либо на этой земле!

Он наклонился к Еве, приник ухом к ее животу:

- А наша малышка опять забыла о послеобеденном сне, слышишь, что она вытворяет, проказница?..

- Больно, - прошептала Ева.

Ирасек вскочил на ноги:

- Я сделал тебе больно?.. Но я ведь ничего не...

- Мне больно! - закричала она. - Мне очень больно, Ирасек!

Она сорвала с себя медвежью шкуру, напряглась, изогнувшись дугой. Ее лицо заблестело, мгновенно покрывшись потом, на закушенной губе заалела кровь.

- Уйди! - простонала она. - Я не хочу, чтобы ты видел меня такой! Уйди, Ирасек, я прошу тебя, умоляю!