Радецки подобрал обрывки сетей, понуро пошагал за обер-инквизитором. Месяц в подвале скита, на хлебе и воде, — бр-р-р..

Лесник же чуть задержался. Сделал несколько шагов к обрыву и выбросил использованный шприц-тюбик из-под антидота.

Глава 6

АУТОДАФЕ В ИСТОРИЧЕСКОМ АСПЕКТЕ

1

Стемнело. Свет не был включён. На столе подмигивала двумя зелёными светодиодами рация — Мартину казалось, что это глаза затаившегося в темноте хищника. Безжалостного, готового прыгнуть, убить…

По рации должен был поступить приказ, состоящий из одной кодовой фразы. Приказ на аутодафе — в современном понимании этого слова. В понимании Новой Инквизиции. Приказ на уничтожение нескольких сотен людей, родившихся другими и живущих по-другому. Или не-людей — чтобы выполнить приказ, наверное, стоило думать именно так. Но у Гены Мартынова думать так не получалось. После того, как Серёга… Не получалось.

Впрочем, могла прозвучать и отмена приказа. Но агент Мартин не верил в подобный исход. Огромная машина Сибирского военного округа уже пришла в движение — машина, подавляющее большинство людей-винтиков в которой понятия не имеют, чем и в чьих интересах будут заниматься… Учебная тревога, учебная цель, нажатая кнопка — ракеты «воздух-земля» поползут по экранам безобидными светящимися точками, где-то вдали, в десятках километров, к небу взметнётся пламя, и всё закончится. Цель отработана на отлично. Можно спокойно ожидать благодарности командующего СибВО в приказе по итогам учений…

Но Мартин знал. Знал, что именно им — ему, Леснику, другим солдатам Инквизиции — придётся здесь, в Лесогорске, сделать главное. Сделать так, чтобы не повторилась ошибка семьдесят девятого года. Чтобы живым не ушёл никто.

Лесник словно чувствовал настроение младшего коллеги. Говорил негромко, как будто рассуждая сам с собой. Говорил слова, вроде и не относящиеся напрямую к делу, — любопытные исторические аналогии, не более. Но Мартин чувствовал: его убеждают. Мягко, но настойчиво. А если убеждения не подействуют, то…

— Аутодафе стало для людей словом-пугалом… — говорил Лесник. — Услышав его, все тут же морщат нос от вони горелого мяса и не желают задумываться, что же за реальные причины стояли за аутодафе, за актами веры… И об их реальных последствиях не желают вспоминать. Хотя достаточно знать историю в объёме школьного курса, чтобы произвести корелляцию между числом аутодафе в той или иной стране — и числом убитых в междуусобных религиозных войнах. Про средневековую Испанию рассказывают глупые страшилки — можно подумать, что осуждённых там приковывали к столбам, обложенным поленьям, каждый день, а по праздникам — в удвоенных количествах… Не к ночи помянутый Солженицын однажды произвёл нехитрый расчёт — поделил количество осуждённых испанской инквизицией на количество лет её существования… Занялся арифметикой буревестник контрреволюции не из любви к инквизиторам, естественно, — для сравнения с ГУЛАГом. И получилось меньше ста сожжённых в год. От ударов молниями люди гибли чаще, по крайней мере до изобретения громоотвода. А результат очевиден: Испания не знала религиозных расколов и, соответственно, религиозных войн и смут. Во Франции инквизиторы оказались куда либеральней — и в результате французы постоянно резали французов в войнах за веру. Хорошо, хоть нашлись люди, сообразившие, что малой кровью уже не отделаешься, и организовавшие акцию, известную в истории как Варфоломеевская ночь. Первое массовое аутодафе — аутодафе в современном понимании слова… И до сих пор либералы всех мастей стонут над несчастными, безвинно зарезанными гугенотами: жестокость! кошмар! варварство! Тридцать тысяч убитых! Никто не вспоминает, что гугеноты резали при любой оказии католиков с не меньшим рвением. И мало кто задумывается, что в соседней Германии инквизиция тоже поначалу благодушествовала и не задавила процесс Реформации в зародыше. А потом, когда зараза распространилась, не нашлось никого, способного организовать свою Варфоломеевскую ночь. Результат известен: тридцатилетняя резня между германскими католиками и протестантами втянула в себя все соседние страны. Счёт жертв пошёл не на сотни и даже не на десятки тысяч — на миллионы. К концу Тридцатилетней войны Германия потеряла почти половину населения А если считать лишь мужчин, то четыре пятых. Вот тогда они спохватились. И «Молот ведьм» сочинили, и даже в маленьких городках сжигали по нескольку сотен в год… Причём, заметь, «Молот ведьм», а не «Молот колдунов»! Большинство сожжённых оказались именно женщинами. Исправляли демографическую ситуацию, как умели… Кстати, любопытный факт: именно в десятилетия, последовавшие за той войной, во многих немецких католических общинах де-факто установилось многожёнство. Жаль, Церковь и государство не закрепили эту практику. Всё-таки лучше, чем изводить дрова на избыток женского населения…

2