Читаем Аутодафе полностью

Земля содрогнулась. Лесник не устоял на ногах, рухнул. Инстинктивно сжался и столь же инстинктивно закрыл глаза, ожидая мгновенного, страшного и испепеляющего удара — последнего ощущения в своей жизни.

Удар отдался во всём теле, но оказался не так уж и страшен. Словно в бронежилет угодила пистолетная пуля невеликого калибра. Приятного мало, но не смертельно. Мгновенье спустя по ушам ударил грохот — тоже не поражавший воображение. Звуковое сопровождение ударившей неподалёку молнии порой бывает мощнее.

Сообразив, что отчего-то остался жив, Лесник не стал раздумывать над причинами странного явления. Вскочил с единственной мыслью: что с Дианой?

И застонал…

Земля, доселе ровная, встала под уклоном, понижаясь к центру посёлка. Впереди, где между крайними домами лицедействовала Диана, почву рассекла громадная трещина. Из неё тянулась к небу огромная, в десятки метров высотой, стена пламени — ревущего, чадного, коптящего.

Рядом матерился Алладин.

— Уводи ребят. Ничего не кончилось, — отрывисто бросил ему Лесник. Действительно, толчки продолжались, но устоять было можно. Посёлок располагался не над самым газохранилищем — и эпицентр был в стороне. Но огненная стена не позволяла разглядеть, что там происходит.

— А ты? — спросил Алладин.

И тут же понял, что задумал коллега: Лесник торопливо вылил воду из фляги на шапочку-чеченку, торопливо натянул на голову…

— Сдурел, Андрюха?! — от волнения Алладин напрочь позабыл жёсткое правило Конторы: при любых обстоятельствах обращаться лишь по псевдониму. — Сам сгоришь и её не вытащишь!

Лесник не слушал. Побежал к трещине, пытаясь разглядеть, найти разрыв или прореху в огне. Пытаясь — и не находя… Под уклон бежалось легко. Сзади топот — лишь изощрённый слух полевого агента мог расслышать их сквозь рёв пламени. Жёсткие пальцы Алладина вцепились в плечо.

— Стой, дурак!!!

Лесник ударил — назад, не глядя. Попал. Пальцы разжались, топот смолк…

Тут же, как по сигналу, единая огненная стена исчезла. Пламя ещё вырывалось из трещины — отдельными языками, вспыхивающими то там, то тут через неравные промежутки времени.

Диану среди догорающих обломков домов Лесник не разглядел.

Трещина оказалась достаточно широкой. В самом узком месте — метра четыре с половиной. На стадионе, в секторе для прыжков, — ерунда, меньше, чем норма значкиста-ГТО-шника… Но не в тяжёлом снаряжении и не с усыпанной обломками дорожкой для разбега.

Лесник помедлил несколько секунд, пытаясь понять периодичность появления огненных всполохов. Таковой не оказалось. Лотерея… Бездонный провал, казалось, улыбался — как чёрный беззубый рот. Улыбался ехидно, издевательски приглашая: рискни, парень, попробуй…

Он прыгнул. Почти без разбега. Приземлился на самый край трещины, мягкая почва подалась под ногами, поползла вниз, но Лесник вторым прыжком покинул опасную зону. Обогнул пылающие руины. Замер. На земле — обугленное тело. В позе эмбриона, сжавшееся, колени подтянуты к груди… Вместо кожи — чёрная ломкая корка. Запах — как от сковородки с мясом, по рассеянности забытой на огне… Лицо выгорело почти полностью, губ не стало. На страшной дымящейся маске белели зубы, словно оскаленные в последней усмешке.

Лесник медленно опустился на колени. И тут рвануло снова. Совсем рядом.

Посёлок временных, десять минут спустя

Он говорил не то мысленно, не то вслух, но в любом случае сам себя не слышал, в ушах стояло эхо недавнего взрыва.

— Ты столько раз умирала и столько раз воскресала, что я мог бы и привыкнуть, да вот что-то не получается, и каждый раз думаю: теперь уж навсегда, а я, дурак, так и не сказал, что люблю тебя…

Пласты обугленной кожи трескались и отваливались, и становилась видна новая — гладкая, младенчески-розовая… Сгоревшие волосы восстанавливались медленнее, но уже показались первые волоски — короткие, тонкие, едва заметные…

Вспомнились слова Браницкого, с горечью сказанные минувшей ночью: «Вы не представляете, молодой человек, что значит любить женщину, знать, что она не совсем человек, — и всё равно любить…»

Лесник тогда промолчал.

А сейчас, наверное, он всё-таки говорил вслух. Потому что губы её шевельнулись — сначала беззвучно, но затем Лесник разобрал тихие слова:

— Дурак ты, Андрюшка. А то я не знаю…