Читаем Атаман полностью

Нет, братцы, все-таки герои мы. Как не крути. И пусть потом не досчитываемся зубов и целых костей. Зато… Даже не знаю, что «зато». Где-то я читал, что во время прошлых войн враги даже не пытались брать наших предков-русичей — в плен — смысла не было. Во-первых, они ничего и никого не выдавали. Даже под пытками. А во-вторых, совершенно не годились для рабского труда: или помирали быстро или сопротивлялись, например, кидались на надсмотрщика, чтобы опять же побыстрей попасть в ирий — это рай у наших свободолюбивых прапрадедов. К тому же они всегда были готовы к бунту или побегу. Потому-то русичи-рабы и не ценились на восточных рынках. Толку от них было мало, а вот проблем… А все потому, как я сейчас понял, сила духа у нас, у русов, потрясающая, как вот у моего друга и напарника по несчастьям Женьки. Причем, я так понял, она может дремать до поры до времени, но в определенных условиях, наверное, когда терпения уже не остается, просыпаться. То есть, она всегда есть, где-то в подсознании. Русский человек с ней рождается и живет всю жизнь. Думаю, сейчас бы нашлись деятели, которые со мной взялись спорить. Но тут спор невозможен. Как говорят в боксе, у нас слишком разные весовые категории. Пусть сначала пройдут тот ад, в котором мы с Женькой уже третий месяц обитаем, а потом и поговорим. Я до этих выводов собственной головой дошел, через кровь, отбитые внутренности и сломанные кости. Русич может о собственной силе духа даже не знать. Жить себе обычным человеком, как мы с Женькой жили, пока в плен не попали.

Эх, а как мы попали-то по-глупому! Пришли в кишлак к знакомому дуканщику за лепешками. И только присели у него под навесом, как вбежали трое молодцов в чалмах, и автоматами прямо в лицо тычат. А мы без оружия. Наши автоматы в оружейной комнате, в роте, под замком. Выдаются только в рейды и короткие выходы. А вот если так, втихаря сбежали, то извольте дорогие солдатики руками защищаться. И правильно, нефиг по духовской территории шастать. Предупреждали же, говорили, и не раз. Нет же, захотелось свежего хлебушка. Вот и получили. Дуканщик — сволочь, отвернулся, будто его ничего здесь не касается. А потом эти молодцы-таджики по голове чем-то дали и все — очнулись уже в каком-то неизвестном кишлаке. И пошло-поехало. Эх, Жека, сколько еще синяков и поломанных ребер нас ждет? А, может, шлепнут, да и все. Странно, почему-то мне совсем не страшно. Привык что ли? А Женька, по-моему, вообще, что такое страх не ведает. А ведь в нашей разведроте ничем особым не выделялся. Вот и пойми человека. Правду говорят: человеческая душа — потемки. Я при здравом рассуждении давно пришел к мысли, что слаб по сравнению с ним. Ну, ничего, зато у него силы духа на нас двоих, еще и с избытком. И в чем она только держится. Худой, даже тощий, от ветра шатается. А глаза на истонченном от голодухи лице блестят, живые глаза. Упертый! Эх, что-то нас ждет в следующем кишлаке?

Последние два часа подъема я немилосердно прижимал Женьку к рельефному борту «тойоты»-пикапа, в кузове которой нас везли связанными по рукам и ногам. Женька морщился, иногда стонал, когда на ухабах меня стукало о его сломанную кисть, но ни словом не попрекнул. Ни рук, ни ног я не чувствовал уже давно — туго перетянутые веревками, они перестали меня беспокоить, вероятно, через полчаса после выезда. А ехали почти всю ночь. Далеко, видно, завезли. В наклонном кузове упереться, чтобы хоть чуть-чуть ослабить давление на друга, было не во что. Что ж, Женька мужественно терпел. Я бы, скорей всего, так не смог.

***

— Завтра вечерком надо в кишлак наведаться, — сержант Волощук, родом откуда-то с Западной Украины, с непомерно выпуклой грудью и длинными ногами, этакий уродец, повалился на скрипнувшую сетку кровати и привстал на локте, — день рождения скоро, чарса бы подкупить.

Володя Урбо — сбитый, накачанный молдаванин, перекусил белую нитку и отложил форменную куртку рядом на покрывало — пришил свежий воротничок:

— А на что ты его покупать будешь?

Сержант порылся под подушкой и извлек «эргэдэшку», — во, на пластинку, думаю, хватит.

— Должно хватить. На всякий случай чеков захвати, может они и за деньги что продадут.

— Можно, — Волощук спрятал гранату обратно.

Молдаванин упаковал иголку в специальный футлярчик и, привстав, сунул в тумбочку около кровати:

— С кем пойдешь?

Волощук ухмыльнулся:

— Пару молодых возьму. Вон, — он кивнул подбородком в сторону прохода между кроватями, где, устроившись на табуретках, подшивались ребята младшего призыва, — Малышева и… — он на несколько секунд задумался, — Сидорова, наверное.

Петр Малышев — светловолосый, узкоплечий, с впалыми щеками и большими глазами, слегка на выкате положил шитье на колени и многозначительно переглянулся со Славкой Сидоровым — самым невысоким во взводе связи, с густым иссиня-черным волосом, что обычно у украинцев, тоже узеньким, но, как правильно заметил Волощук, шустрым малым. Когда-то на гражданке он считался рыхлым увальнем, о чем сейчас напоминали разве что слегка круглые румяные щечки.

Володя пригнулся и глянул в сторону ребят: