Читаем Аскольдова тризна полностью

Эти двое то спускались в ложбины, то поднимались на взгорья, минуя заливные и суходольные луга, болота, берёзовые и еловые леса и сосновые на песках. Спокойно шагали и любовались тем, как росли пырей, тимофеевка, лисохвост, овсяница, мышиный горошек, как были расцвечены колосовые метёлки красными головками клевера. Даже болота не казались однообразными: являлись не только в смраде и грязных туманах, но и в зелёных мхах со рдеющими в них ягодами клюквы и брусники, рассыпанными точно зерна рубинов.

Луга же суходольные состояли из растительности менее густой, чем на лугах заливных, но зато более многоцветной: здесь произрастал поповник с цветками, похожими на ромашку; зелёная манжетка с округлыми, сложенными ровными складочками, изогнутыми листьями; вязель с верхними розовыми лепестками и нижними бледно-лиловыми; жёлтая гусиная лапчатка и, конечно же, василёк синий. А ещё растут сивец и белоус, полевица и щучка.

Воздух чист и прозрачен, особенно хорошо дышится после смрадного духа кузни и затхлого пара, исходящего от раскалённого железа, сунутого в холодную воду...

А какая живность на пути попадалась!

Вот пушистым рыжим хвостом вильнула в орешнике лисица; яркими продольными полосками на спине поманил взор бурундук и юркнул в нору; в зарослях малинника показалась огромная, словно чан, голова медведя; на поляне увидели волка, нюхавшего чуткими ноздрями воздух; встретился большой щетинистый кабан, со злым хрюканьем подрывавший корни молодого дуба, — обошли зверя стороной: он опаснее медведя и даже волка.

На открытых полях, подолгу глядя в небо, наблюдали норманны, замаскированные под русов, за трепыханием крыльев неподвижно висевшего над головами жаворонка; часто вспугивали во льнах серых куропаток: одну удалось подбить палкой на завтрак. В реках же ловили плотву, леща, судака, щуку, головля. Нанизав рыб на ножи, жарили на кострах и с жадностью съедали.

   — Пригожая земля!.. — восхищался «дядя Северная». — А мы, дурни, носы своих дракарр направляли не туда... На Русь надо было править — вот куда! Возьми остров Эйрин... К нему стремились. А ничего не вышло: нет там хорошей жизни. Мрачные скалы, тёмные пещеры да злой вулкан Геркла... Безлюдье... Лишь жестокие ирландские отшельники пугают своим видом одиноких медведей. Но эту земельку русов мы не войной возьмём, а тихим проникновением... Неправда, что норманны живут только за счёт набегов, у нас и умишко есть...

   — Если поискать, конечно, — бесхитростно вторил «дяде» «племянник».

Однажды обосновались на ночлег наверху, на густых ветвях вяза: не комаров испугались, к ним привыкли давно, — волков, что дико выли с вечера за холмами, стоявшими недалеко от леса. Утром проснулись от настойчивого стука молотка поблизости. Присмотревшись, обнаружили на соседнем столетнем дубе в привязанной к нему корзине лохматого человека, вбивавшего в ствол кабаньи клыки.

   — Глянь-ка, дядя Севериан, — тихо позвал Тодгрина отрок. — Чего-то он делает?

   — Это он так Священный дуб ублажает. Кабаньими клыками... Видать, у дуба просит что-то... Посмотри, нет ли у него внизу еды какой?.. Она бы нам очень сгодилась.

Осторожно слезли с вяза, поискали у корней дуба тоболу — ничего не нашли. Пугать стоявшего в корзине не стали, через некоторое время вышли к дому на опушке леса.

Посовещались: заходить или не заходить?.. Дом справный, значит, в нём и еда хорошая найдётся. Не бесплатно, вестимо. Решили зайти. Постучались в ворота. Никакого ответа. Лишь собака зарычала. Не залаяла, а издала дико-затаённый рык, — верно, злющая: отрок представил на миг оскаленную пасть с крепкими бело-жёлтыми клыками, передёрнул плечами.

Постучали ещё громче. Снова в ответ лишь собачий рык.

   — Зря стучите и зовёте кого-то! Я один тут живу... — раздался сзади голос.

Обернулись. Увидели лохматого человека, что стоял недавно в корзине и вбивал в дуб кабаньи клыки.

   — Сейчас. — Лохматый отворил ворота, унял собаку — такую же лохматую, как и он сам. — Заходите... Я вас чем-нибудь крепеньким угощу, поесть дам.

   — Да мы не задаром, — робко вставил Горегляд, всё же опасливо косясь на пса.

На него укоризненно посмотрел Севериан. «Я же сказал тебе: повесь замок на рот... Захочет угостить задаром — его дело!» — говорил взгляд «дяди».

От внимания лохматого этот взгляд не ускользнул: хозяин дома громко, нарочито хмыкнул. И когда зашли внутрь и сели за стол, он первым стал говорить и начальными словами привёл Севериана в немалое смущение.

   — Я так скажу: жадность — жуткий порок. Я сам пострадал из-за него. Мне приходится указывать, где волочить суда, не только нашим язычникам, но и грекам-христианам. Они по поводу сего порока говорят более определённо: не делайте себе богатства на земле, ибо тля пожрёт, а живите душою... Делайте её богаче! И сам я думаю так: тогда душа, как птица, из махонькой превращается в большую, с сильными крыльями, а могучая птица и летает высоко. Так и душа человека после его смерти... Не жил душою, значит, она так и осталась махонькой и высоко не взмоет... А большая улетит далеко.