Читаем Аскольдова тризна полностью

С таким человеком пройти столько дорог, быть с ним рядом — счастье. Так же считает и Доброслав Клуд, который недавно узнал о гибели своей жены и детей и как-то сник, сделался словно ниже ростом...

Я посоветовал ему сходить к Мерцане-Климентине, женщине из одного с ним крымского селения. Но он замкнулся ещё больше, видимо, чувствовал вину перед нею: ведь они, Доброслав со своим другом Дубыней, всё-таки отомстили её мужу... Жестоко отомстили!

Вскоре Клуд отбыл к этому другу, теперь моему шурину, в посёлок возле монастыря Полихрон, и я передал через Доброслава кое-что в качестве подарка родной сестре и её детям. Хотел бы и сам поехать туда, отдохнуть на приволье, послушать колокола монастырских церквей, как некогда внимали им мы с Константином, но Фотий, полностью отдавший себя ученикам Магнаврской школы, предложил мне должность заведующего библиотекой, и я с радостью согласился.

А условия с его стороны были жёсткие — навести вместе с африканским царём Джамшидом порядок в библиотеке и подобрать в самый короткий срок материал по павликианскому движению, так как Фотий с новыми силами приступил к дальнейшему его отображению в своих записках.

Не только Леонтий, но и все, кто знал Доброслава, заметили, как он изменился: монахом сказано было мягко, что Клуд сник и стал ниже ростом... У него потух всегдашний блеск в глазах, щёки отвисли, на лбу и шее появились морщины — Клуд, казалось, сразу постарел на несколько лет; и то, что он прятал все эти годы скитаний глубоко в душе, — тягостные мысли о Насте и сыновьях (он почему-то верил в рождение мальчика, Зория, и ни на миг в том не сомневался), раздумья о жизни вообще, которая с самого детства не радовала Доброслава, наоборот, заставляла его быть всегда начеку, — всё это вдруг прорвалось разом наружу, и при первом же сообщении Лагира о гибели Насти и сыновей он не сдержался и, никого не стесняясь, заплакал.

   — Ну-ну, успокойся, Клуд. Думаешь, у тебя одного великое горе? У меня вот тоже Живана с дочерью ушла, поначалу думал — утоплюсь в Днепре, а потом всё обошлось: женился по-новому, жена мальчика и девочку родила, и живу сейчас не тужу. И у тебя всё образуется. Возьми себя в руки, и давай помолчим...

   — Хорошо. Давай помолчим...

Когда Клуд чуточку успокоился, он спросил алана, как попала Настя с Обезских гор на русскую границу.

Лагир ответил не сразу.

   — Припоминаю... Мне воевода Светозар рассказывал, что пришла она туда вместе с частью царкасов, которых хазары переселили на пограничье. Принуждали Настю принять там иудейскую веру. Но Настя отказалась... Могли уничтожить вместе с детьми... Но к ней хорошо относился хазарский начальник, и он отдал её в руки Светозару... Она потом и жила у него.

   — Тогда я найду Светозара.

   — Нет, брат, не найдёшь... Погиб он в Босфорском проливе. Слышал про бурю?

   — Слышал, — кивнул Доброслав. — Значит, не осталось никаких концов у меня. Настя, милая Настя... — снова простонал Доброслав. — Погибла... И дети погибли... Родила она мне всё-таки сына, Зория.

   — Не терзай себе сердце, Клуд.

   — Ладно... А ты уходи, Лагир, я побуду один. Уходи...

   — Если нужен буду, знаешь, где найти меня.

   — Знаю.

Но встретиться им больше не пришлось. Никогда... Как и с теми уже немногими оставшимися в живых, кого Доброслав знал хорошо; через некоторое время он уехал к другу Дубыне (Козьме) и прожил возле монастыря Полихрон тринадцать лет. Но христианином, как друг, так и не стал...

Чтобы незаметно внедриться в чужой город или какое-либо селение, норманны применяли один и тот же давно испытанный метод: под видом ковалей покупали кузницу (надо отдать должное пришельцам с севера, все они с детства владели кузнечным молотом), а работая в ней, вынюхивали-высматривали всё и сообщали своим; и наступала пора, когда вооружённые отряды приходили сюда и грабили. А те «кузнецы» ещё и помогали им без особого шума и взлома открыть ворота.

Смоленск, как и Киев, стоявший на «пути из варяг в греки», отличался от столицы полян разве что меньшим размером; занимал он также правый берег Днепра, а на левом располагалось городское поместье, правда, оно служило обиталищем не живым, а мёртвым и называлось Гнёздовскими курганами — там находились родовые усыпальницы кривичей. Здесь богов не было, племенные идолы высились на Шкляной горе и в Рачевском городище, за которым тянулась дубовая роща. А в ней уже росли священные дубы с вбитыми в них кабаньими клыками.

И вот из кузницы, стоявшей у входа в эту рощу, ранним утром вышли двое и направились строго на север. Путь их явно лежал к Новгороду.

Было начало лета 882 года, третьего дня пролетья, месяца разноцвета, или хлебороста (июня), когда ярец (май) — радость, а хлеборост — счастье.

Кривичи июнь называли ещё и скопидомом, и огуречником, и длинными льнами, и соловьиными песнями.