Читаем Артания полностью

Утром он тщательно скоблил острым ножом щеки и подбородок перед огромным зеркалом, настолько ясным, что протягивал руку, чтобы потрогать стоящего в глубине человека. Всякий раз пальцы натыкались на пальцы двойника. Дважды он пытался обмануть его; делал ложные выпады, но как ни хитрил, двойник успевал повторить каждое движение.

Однако в глубине души оставалось неясное чувство, что если он сумел бы двигаться быстрее, то двойник не успел бы, не успел…

И вот сейчас он скоблил щетину на щеках и подбородке, всматривался в суровое мужественное лицо двойника. Все то же, что видел в прошлый раз, только на скуле крохотный белый шрамик да над переносицей появилась продольная морщинка. Из-за нее он сам кажется себе задумавшимся, но пусть задумываются волхвы и маги, а воины должны жадно тянуться к топору, лицо же подставлять ветру и надвигающемуся простору!

Явился слуга, сказал с поклоном:

– Доблестного героя ждут в обеденном зале… Придон встрепенулся:

– Тцар приехал? Слуга развел руками:

– Еще нет. Но ждем сегодня. Что поставить на стол к вашему приходу?

– Ничего, – ответил Придон решительно. – Неси сюда. Я поем здесь.

Слуга развел руками, на лице проступило огорчение, словно был очень даже заинтересован вывести артанина и усадить за общий стол, но спорить не посмел, удалился.

Придон поплескал в лицо водой, вытерся, в это время дверь отворилась, трое слуг с широкими подносами начали перегружать еду на его стол. Лица бесстрастные, но в глазах удивление, ведь герой мог бы, пользуясь случаем, за общим столом завести новых знакомых, укрепить старые связи, завести новые…

Придон перевел дух, опасался, что возникнут сложности. Кто этих куявов знает, а то и вовсе есть не дадут. Мысли перескочили к Скиллу, но тут же, словно ударившись о раскаленную наковальню, отпрыгнули. Если думать, надо что-то решать, а что – непонятно. Пусть разбираются сами. Скилл – старший. Он умный, мудрый, рассудительный. Разве не признался Аснерд, что все походы в Куявию отважные артанские удальцы совершают даже не ради злата, а из-за куявских красавиц? Это их стараются все похитить, увезти, добыть…

Пусть Скилл выпутывается сам. Ему даже труднее, чем ему, Придону. Здесь он добивается Итании открыто. И получит ее под обозленные крики куявов при всех. Вскинет на седло и увезет, как богатую добычу. Открыто, при всех.

Больше половины того, что переставили ему на стол, он не знал. Пахло одуряющее. Но не по-артански ублажать себя едой, и он просто ел все это благоуханное, даже жрал – с хрустящими корочками, запеченное, изысканное, созданное ценой огромных усилий и соблюдения сложнейших рецептов, жрал… как если бы складывал в желудок наспех зажаренное на костре мясо оленя.

Напитков и настоев ему принесли на выбор в десятках кувшинах. Он принюхался, отыскал со знакомым запахом, остальное жестом велел унести.

Нет артанина, кто после сытного завтрака не ощутил бы себя готовым лихо вскочить на коня и ринуться навстречу звону клинков, крику воинов и конскому ржанию, – это куявы после завтрака, обеда и даже ужина норовят поспать или обжулить друг друга. Придон отодвинул стол с пустым кувшином и кубком и вскоре вышел в общий зал.

В зале то ли ждут Тулея, то ли здесь вроде деревенского колодца, где женщины собираются посплетничать: шушукаются группами у стен, прохаживаются по двое из конца в конец, раскланиваются, точно отмеривая кому небрежный кивок, кому умеренный поклон, а кому и такой, что голова едва не стукается о колени.

Он расправил плечи, молодая кожа блещет здоровьем, поправил перевязь с драгоценными ножнами и медленно двинулся через зал. Плечи взбугрил и слегка подрастопырил, чтобы выглядеть страшнее, таких всегда сторонятся. Придворные шушукались, их глаза осторожно поблескивали, как у затаившихся в норках мелких паучков. Его запомнили хорошо еще с первого появления, теперь шепотом сообщали друг другу, он слышал, что ножны достались варвару нелегко: исхудал, потемнел, морда вся заострилась и стала как у хищного волка. Скулы едва не прорывают кожу, не к добру, глаза ввалились, это еще хуже, на подбородке добавился шрам – еще багровый, со вздутыми краями. Таких бы вообще во дворец не допускать, такие пусть на границах, защищают рубежи и наш сытый покой…

По второму ярусу, где могли находиться только особы тцарской семьи или же специально отправленные туда лучники, медленно двигалась Иргильда. Лицо ее оставалось бледным и бесстрастным, только в глазах время от времени вспыхивали искры раздражения, а щека нервно дергалась.

– Мне кажется, – заметила она с недобрым удовольствием, – он не жилец на этом свете. Какой-то он весь… несчастный.

К перилам старалась не подходить слишком близко: страшилась высоты, к тому же из глубокой тени, неузнанной, проще замечать на лицах придворных те выражения, которые человек допускает только наедине с собой или в полной уверенности, что его никто не видит.