Читаем Артания полностью

В голосе бера звучала и перехлестывалась через край гордость, он-де приобщен к числу этих самых-самых, но понятно же, что если кто-то из знатных и сильных не встретит, то, значит, считает себя равным, что-то замышляет, такого надо быстро в подвал, порасспрашивать, клещами сдирая кожу, а потом и на кол, даже если вина не доказана.

– Я с тобой, – сказал Придон твердо.

– Опять? – испугался Черево. Внезапно смягчился: – Ладно, дал слово – держи, а не дал – полезай в кузов! Пойдем, теперь уже голову не срубят.

Иргильда брезгливо морщилась, народ слишком уж радостной толпой валит из дворца к дороге. Подумаешь, зрелище: тцар возвращается с охоты! Барвник тоже двинулся было в ту сторону, но Иргильда произнесла железным голосом:

– Куда?

Барвник пожал плечами.

– Встречать тцара и повелителя…

– Наш супруг повелел вам, – сказала Иргильда с нажимом, – в свое отсутствие служить мне.

– Но он же…

– Еще не прибыл, – отрезала она. – Извольте быть!

Да-да, быть на месте.

Она указала пальцем на место, что очень напоминало место у порога, на которое указывают взятому в дом из жалости приблудному псу.

А молодой Горасвильд засмеялся.

– Он хотел присоединиться к этим двум! Вы только посмотрите…

Им сверху было видно, как в пестрой толпе, возвышаясь на голову, двигается могучий артанин. Голый до пояса, он резко выделялся, как ростом и могучим сложением, так и свирепой красотой дикого зверя: блестящая здоровая кожа, бугристые от мускулов спина и плечи, иссиня-черные волосы, туго перехваченные металлическим обручем.

Артанин раздвигал народ, как бык раздвигает стадо овец, даже не замечая сопротивления, а за ним спешил человек в пестрой одежде.

– Это ж Черево, – воскликнул молодой Горасвильд. – Что-то слишком близко сдружился! А раньше артан ненавидел.

Барвник заметил хмуро:

– Он и сейчас ненавидит. Но этого варвара трудно не уважать. Даже не любить… трудно. Он благороден, даже если это идет ему во вред. Я не могу представить на его месте куява.

Иргильда несказанно удивилась.

– Вы, маг тцара, сказали слово в защиту этого… сумасшедшего артанина? Или мне послышалось?

Наступила зловещая тишина. Из-за спины Иргильды светильник бросал искорки в глаза, оставляя лицо Иргильды в тени. Барвник бросил быстрый взгляд по сторонам. Тцара нет, здесь все сторонники Иргильды. Он вздохнул, плечи опустились, растянул губы в примирительной улыбке.

– Людей безрассудных, – ответил он почти извиняющимся голосом, – больше, чем мудрецов.

– Это верно, – произнесла Иргильда холодно. – Это верно.

– Но даже в мудреце, – добавил он, – безрассудства больше, чем мудрости.

Иргильда милостиво улыбнулась, принимая победу, все зашушукались, задвигались, заулыбались – умные, рассудительные, никогда-никогда не допускавшие не то что безумств, но даже опрометчивых поступков. Даже поступочков. Хорошие правильные люди. Куявы.

Барвник опустил взгляд. Ладно, это честь можно продать только раз, а он все-таки куяв, продает умение, а его можно продавать и продавать. И перестать стыдиться, что – куяв.

Придон протолкался между слуг и челяди, пока не уперся в спины стражи. С той стороны дороги такие же парни в железе и с копьями в руках сдерживают напор любопытствующих горожан. Проход для тцара оставили широкий, семеро всадников проедут стремя в стремя. Придон видел веселые лица, для всех проезд тцара и его свиты – праздник, злых взглядов не заметил, живут тут сравнительно счастливо. Снова протрубили трубы. Впереди на конях показались знатные беричи, очень гордые, наряженные как петухи, и не рассмотреть, если ли мускулы или же в нужных местах подложены тряпки, кони тоже разукрашены, рябит в глазах, стая мотыльков, а не тцар с самыми мудрыми и сильными.

Тулей восседал на коне грузно, милостиво улыбался в ответ на ликующие крики, наклонял голову. Даже пару раз вяло вскинул руку. Под глазами мешки, лицо обвисло. Как ни хорохорься, а ночевки в лесу даются не так легко, как тридцать лет тому.

За тцаром снова человек сорок на конях, а затем… сердце Придона застучало так, что испугался, как бы бедное не расшиблось о тесную клетку ребер. Голубые легкие носилки несут четверо дюжих рабов, верх украшен серебряными рыбками, занавески задернуты, тонкие полупрозрачные занавески, из-за которых можно рассматривать мир, самому оставаясь не увиденным.

Носилки поравнялись с местом, где стоял Придон. Он задержал дыхание, душа выпорхнула из тела и ринулась туда, вовнутрь… Занавески колыхнулись, тонкие пальцы слегка отодвинули, Придон увидел половинку чистого нежного лица, один глаз под удивленно вздернутой бровью.

Тут же занавеска опустилась. Носильщики едва не бежали, предвкушая скорый пир. Толпа тоже колыхнулась и потекла вслед за красочной процессией. Придон стоял, как вбитый в землю обломок скалы. В черепе радостный рев, грохот, дивы бьют в барабаны и орут: она тебя заметила! Она посмотрела! Она даже занавеску отодвинула, чтобы убедиться, что это он, тот самый, который…

Тот самый, повторил он про себя. Который. Да, тот самый и который! Ты права, божественная Итания. Я – тот самый, который…