Читаем Арена полностью

Так прошло лето — в красном свете лампы в форме губ Мэй Уэст; в цветочном магазине; в разговорах у камина; Клавдии казалось, что она девушка, которая позирует прерафаэлиту, для «Офелии»: лежит в ванне, смотрит в высокий-высокий потолок в лепнине, вся в цветах, в кисейном платье, и ни о чем не думает, потому что не слышит ничего, вода заливается в уши; даже о том, красивой ли получится картина, — потому что это так здорово: лежать и ни о чем не думать; просто быть; в конце августа у знакомой дедушки — одной из самых постоянных его клиенток, вся квартира в луковичных — кошка принесла котят, и Клавдия стала бегать к ней по вечерам, после закрытия магазина, — играть; «дедушка, давай возьмем котенка»; «выбирай», — сказал дедушка. Выбрать было совершенно невозможно; всю жизнь Клавдия мечтала о пушистом белом котенке, который вырастет в огромного толстого кота; и чтоб назвать его Битлз. Такой котенок был: толстый, пушистый, правда, не белый, а какой-то персиковый, — чудесный котенок, спокойный, как альпинист; «сангвиник», — говорила соседка; у нее были кот и кошка, брат и сестра: кот вечно где-то носился, прибегал только поесть, а кошка была предметом воздыхания всех прочих окрестных котов, не брата; котята у нее рождались каждый год — и соседка их никогда не топила; «я же умру, — говорила, — котята — это такое чудо»; воспитывала их профессионально — они были «дети»; звала: «дети, кушать» — и они бежали маленьким таким табунчиком; приучала сразу ходить в туалет, есть из мисочки, сидеть на руках; котята росли у нее ласковые. «Не знаю, как его назвать: Персик-Абрикосик, что ли?» — смеялась соседка; «Битлз», — хотела ответить Клавдия, потом взяла на руки: «нет, совсем он не Битлз, имя должно быть верным, как Адамово: он… ну конечно, Рики Хаттон — английский боксер»; она видела один его бой, когда он победил Костю Цзю; мамы и Саши не было дома: мама ночевала у поклонника, Саша выступала в очередном Париже; Клавдия накупила углеводов и валялась, смотрела телевизор — с ней такое редко случалось; а вдруг оказалось так хорошо, так здорово посмотреть «Новости», потом фильм, потом бокс — и все на диване, огромном, белом; с горкой бутербродов… «Дедушка, как тебе кот по кличке Рики Хаттон?» Волновалась — сейчас скажет: ты что, коты должны быть только Васьки; но дедушка сказал: «наверное, отличный кот, чувствуются мышцы; знаешь, как за локоть ухватить хрупкого на вид мальчика в рубашке с длинным рукавом; и неожиданно под тканью — сила»; Клавдия вспомнила Кееса, потом Лукаша, и ей стало беспокойно, тяжело, как будто давление поднялось перед грозой. «Я пойду, — сказала она, — проведаю малышей, фаршу им отнесу; там еще один славный котенок, худенький, маленький, последыш, черный с белым; я взяла его на руки, он заснул, и я боялась встать — такой нежный он был, как «К Элизе»; потом проснулся, другие котята внизу играли с моими ногами; он посмотрел на них сверху, лапки скрестил, полный достоинства, будто адмирал оглядывает море боя; я подумала — Нельсон, точь-в-точь…» «ну, давай возьмем двоих»; Клавдия взвизгнула: «деда, ты… ты… мегадед!» — «Дед Мороз, — сказал дедушка, — иди, я постою в магазине, уже закат, будем закрываться». Клавдия ушла, а дедушка закурил трубку, принес из кухни Пиньоля, углубился в чтение. Кто-то вошел в магазин.

— Скажите, какие цветы цветут только осенью? — голос был глубоким, сильным, словно человеку часто приходилось говорить речи перед большой толпой, с трибуны или с первой попавшейся бочки; дедушка поднял глаза от книги: старик его возраста, очень хорошо одетый, элегантно, но не броско, стройный, высокий, широкоплечий — когда-то очень сильный, мог банку закрытую пепси разорвать, наверное, одними пальцами; с длинной бородой, не седой, а серебристой, ухоженной, как у калифов в сказках Гауфа; в руках человек держал шляпу и трость, красивую, черную, лакированную, набалдашник — роза; внутри лезвие, как у англичан, подумал дедушка.

— Садить все равно поздно, — ответил он.

— Я соскучился по цветам, — сказал старик. — В моей стране они не цвели целую эпоху и, похоже, совсем разучились… а где ваша внучка? Не Саша — Саша, знаю, в городе, репетирует балет новый, — Клавдия меня интересует; я ее совсем не вижу, будто кто-то колдует.

— Вы маньяк? — дедушка опустил Пиньоля на колени; больше никакого оружия поблизости, справлюсь, подумал.

— Нет. Я Мариус.