Читаем Арена полностью

Любимый книжный Клавдии располагался в старинном, купеческом когда-то доме, обшитом драгоценными, мореного дуба, панелями; книги не помещались на полках, лежали стопками на полу — до потолка, как древнегреческие колонны, или в коробках — нераспакованными, просто подписанными: здесь то-то и то-то, Трейси Шевалье, Дэн Браун, Пэлем Грэнвил Вудхауз, Толкин, — красивым, витиеватым почерком, похожим одновременно на арабскую вязь и черновик математика, весь перечеркнутый; это почерк хозяйки магазина — невероятно красивой девушки с неземным именем Венера; их мамы дружили; Венера старше Клавдии на семь лет, но им всегда было о чем поболтать: у Венеры смешной маленький ребенок, мальчик Руди, она рассказывала Клавдии истории, как он ел кашу, например, и сказал: «я сам», отобрал у мамы ложку; «привет, Венера, мне бы книжку для дедушки» «про цветы?» «не, про цветы он сам что хочешь напишет; про какого-нибудь парня на необитаемом острове, искреннюю, хорошую, честную, ведь мой дедушка назван в честь героя книжки под названием «Будь честным всегда»»; «Пиньоля возьми, «В пьянящей тишине», модная, но все равно классная: парень приехал на далекий северный остров погоду измерять, думал, целый год будут только он и смотритель маяка; а смотритель какой-то странный, с ума сошел, похоже, прячется; а из воды лезут по ночам какие-то твари типа чужих; и еще есть девушка из этих тварей, он ее взял в плен, мучает, бьет и все равно влюбляется». Клавдия вздохнула: везде любовь; взяла Пиньоля и Филипа Дика, любимого дедушкиного Дика, этих повестей у него не было, и себе «Джонатана Стренджа и мистера Норелла»; и поехала домой собирать вещи. Красная лампа в форме пухлых женских губ, купальник — почти цельный, маечка со шнуровкой и шортики, черные, в обтяг, — и платья — только платья, почему-то ей совсем расхотелось носить джинсы; а если станет холодно — есть черный вельветовый пиджак, приталенный, с длинными узкими рукавами, доходящими до середины пальцев, она купила его в одном секонд-хенде, где продавали старые диски — первые альбомы Duran Duran, например, — работающие граммофоны, старинные фотоаппараты на треногах и с накидками и на редкость стильную одежду, всю будто из фильмов про тридцатые годы; плюс пижама, любимый плюшевый медведь — «засыпайка» — в ночном колпаке и с подушкой в лапах. Она обожала плюшевых медведей; заехать еще в магазин игрушек, купить что-нибудь для долгих летних вечеров: смешную настольную игру, «Манчкин», или серьезную — «Колонизаторов»; сядут с дедушкой у камина с чашками горячего шоколада; и к черту всех принцев на свете. Она стояла уже на пороге, как зазвенел телефон; дома не было ни Саши, ни мамы; она посмотрела на телефон, как на ящик Пандоры: «нельзя, не надо»; и все-таки взяла.

— Клавдия? — услышала она голос Вальтера, далекий-далекий, будто он звонил издалека совсем, из другого города, где море, и огромный маяк, и все время дождь, волшебный, соленый, разноцветный от света маяка по ночам, — и от дождя такие помехи в связи. — Клавдия, ты? Скажи мне что-нибудь, я все-таки не просто парень, я твой парень, хотя бывший, наверное, уже…

— Вальтер, — он так обрадовался, что она отозвалась, начал говорить, говорить — про последнюю игру, с ребятами из столицы: «ну и говнюки же они, извини мой клатчский, ходили нос задрав, смеялись над нами: а-а, это, мол, тот Арчет, который ползает на коленках, когда у них типа ноги ранены; и еще у них в моде деньги — не игровые, а вполне обычные: убили тебя — плати десятку и так далее»; про Мэри, что его картины висят теперь в престижной галерее, про последний фильм о Средних веках — Ридли Скотта, о крестоносцах; «ты уже ходила?»

— Нет, я у дедушки Михая живу, ничего о мире не знаю.

— А можно к тебе приехать? — раньше Вальтер часто приезжал к ним в гости, и они с дедушкой говорили об оружии, о войне, дедушка рассказывал истории из прошлого — о всяких преступлениях; например, как один парень положил полгорода; город был маленький, глубоко в провинции, в лесах; оборвалась связь, и прислали отряд; заходят в город, а там все в пепле и крови — и этот парень стоит посреди улицы с дробовиком американским; сказал, что население превращалось в вампиров; он стрелял в них, а потом забивал им колья в сердце; «…и знаете, там действительно были вампиры, просто по всем уликам ничего другого мы предположить не могли; смелый парень, шел на них совсем один; и с ума не сошел; синеглазый, красивый; до сих пор помню, какие синие у него глаза, — на картинах голландцев есть такой цвет, он то черный, то фиалковый; хотели взять его к себе работать, но он не пошел; он работал в местном театре, сказал, ему этого хватает — денег и спутникового телевидения; так что я верю в разные вещи, всего насмотрелся»; было здорово — бояться, сидя в кресле-качалке у камина, с чашкой «Ахмада», черного с бергамотом, или того же горячего шоколада…

— Нет, — сказала она. — Нельзя. Я хочу побыть одна.

— Я обидел тебя чем-то? Или ты просто разлюбила?