Читаем Алмаз Чингисхана полностью

Тот стоял среди разбросанных драгоценных украшений, изделий, оружия, с усталым разочарованием смотрел на россыпь сокровищ под ногами, охваченный какой-то отрешенностью мыслей и притуплённостью чувств. Впервые услышав от Бориса столь жестко высказанное распоряжение, без возражений подчинился. Он наклонился, ухватился за сундук, тоже напрягся, и вдвоем им удалось сдвинуть его с места. Мещерин придержал этот сундук, тогда как Борис уперся плечом в торец другого. После резких толчков Бориса второй сундук поддался, как бы неохотно подвинулся наружу и лениво вывалился из окна. Мгновениями позже раздался шумный всплеск, и проглоченный водоворотом он очутился на дне речки. За ним последовал и наполовину пустой сундук. Тоже грузно плюхнулся в водоворот, но немного задержался на поверхности, затем, как будто захлебываясь, быстро погрузился в водную пену.

Проём окна был полностью расчищен. Борис вздохнул с облегчением и опять стал невозмутимо спокоен. Больше ничто не мешало их освобождению. Он выпрямился под грудью бронзового дракона.

– Прыгай! – кивнув головой на окно, предложил он Мещерину.

Мещерин выглянул, окинул взором теснину с речкой. После чего посмотрел на золотые и драгоценные изделия на полу вокруг оконного проема. И вновь отрешение мыслей, вялость чувств тяжко навалились на него старой неизлечимой болезнью.

– Я последний, – объявил он неуверенно.

Он наклонился, выбирая, что из сокровищ захватить с собой, и не находил в куче ничего, что представлялось бы важнее прочих. Они все были ему не нужны.

Неожиданный возглас испуга напомнил им о девушке. Она застыла в полумраке, куда Борис отшвырнул диадему, и неотрывно смотрела на что-то среди камней и щебня. Потянувшись за диадемой, она ногой сдвинула плоский каменный обломок свода пещеры, и увидела то, что её напугало и зачаровало одновременно. Слабое голубое сияние лучисто струилось между цепко сжатыми пальцами мертвеца. Борису пришлось оттеснить её и приложить усилия, чтобы разжать окаменелые пальцы мёртвого Бату, забрать невероятной красоты алмаз. Он сделал это как в полусне, в который уже погружался, впервые очарованный голубым сиянием. Словно побуждаемый магическими чарами алмаза он поднес его к окну. На дальней поверхности речки сверкнули бликом лучи солнца и, вспыхнув, заиграли над голубой поверхностью ореолом золотистого сияния зарницы. И это золотое сияние хотело ослепить разум Бориса.

Кусок скалы дрогнул, снова пополз книзу, терзая выступами стены теснины, крошась и вгрызаясь в них. Западня опять рывком накренилась, и это спасло Бориса: лезвие направленного ему в спину клинка, не потеряв за века остроты заточки, лишь царапнуло плечо. Мещерин в недоумении уставился на короткий меч в своей правой руке, пальцами левой он сжимал ножны из древнего золота и в драгоценных каменьях. Дьявольское влечение камня едва не сделало его подлым убийцей. Борис, будто ядовитую змею, отбросил алмаз обратно в полумрак и, боясь, что опасная сила драгоценного камня способна остановить его, промедли он хотя бы мгновение, подхватил девушку под локоть, рванул за собой в скальный проём к ворчанию речки. Они пролетели вблизи кручи теснины и, взметнув лепестки брызг, с открытыми глазами погрузились в лазурно-прозрачную, наполненную воздушными пузырьками воду, различили у дна сундуки, один из которых опрокинулся на торец от столкновения с другим.

Фыркая, чихая, не смея отпустить руку Бориса, Настя вынырнула с ним из водоворота, покрепче ухватилась за мускулистую шею. Намертво зажатой в кулачке диадемой она, как когтями хищной птицы, царапала ему спину, плечи.

– Прыгай! – не обращая на это внимания, всей грудью закричал Борис Мещерину.

Он задрал голову к мрачной глазнице проёма, из которой только что, будто из темницы, вырвался на свободу. Мещерин не отзывался, не показывался. Прежде чем окончательно рухнуть в реку, большой кусок скалы в последний раз ненадёжно приостановился. С девушкой за спиной Борис выплыл из водоворота, ухватился за подвернувшийся выступ стены, и его отчаянный протяжный крик разнесся по теснине, повторяясь далеко окрест:

– Иван! Прыгай!!

Он впервые назвал Мещерина по имени, и глаза его подернулись мокрой пеленой, то ли от брызг в лицо, то ли от чего-то еще, о чем он давно забыл. Остервенелая злоба на алмаз, который его напугал, из-за которого он не успел вытолкнуть Мещерина силой, хлынула в голову, начинала душить Бориса. Она была сродни злобе на лютого врага, из-за которого он не сможет простить себе гибели того, к кому невольно привязался, как к странному, однако понятному и в чём-то близкому другу.

Но он терзал себя напрасно. Мещерин с удивительным, давным-давно не испытываемым успокоением держал в ладонях прозрачный чудо-алмаз и, присев у окна, тихо разговаривал с голубым сиянием. А оно, казалось, вспыхивало таинственным свечением, прислушивалось и, по-своему, отвечало ему.