Для созданий такого рода никаких правил не существует; все зависит от гения мастера, который повинуется только своему вдохновению – и обстоятельствам, ибо нарядные блюда нередко символизируют какие-либо события из жизни Амфитриона или гостей; единственное, что ограничивает фантазию творца,– это величина стола. Впрочем, иные нарядные блюда так грандиозны, что на столе не умещаются; в этом случае следует вести речь не о блюде, а о целом съедобном представлении – такова, например, была сладкая декорация к опере «Барды»[593], или изготовленная в 1809 году для обеда в «Канкальской скале», устроенного бывшими учениками господина Люса де Лансиваля, сцена из трагедии «Смерть Гектора», в которой поражало удивительное сходство всех фигур с настоящими актерами, или пятая сцена первого действия «Любовных безумств», где можно было без труда узнать и Дазенкура, и Комона[594], и проч., и проч. Все эти три шедевра вышли из рук господина Руже, первого пирожника столицы в этом и всех прочих родах.

Особенно же часто прибегают к живописным нарядным блюдам для празднования именин: в этом случае мастер пирожного художества отыскивает в жизни святого покровителя или святой покровительницы именинника или именинницы подходящий эпизод и изображает его, используя вместо красок или мрамора тесто и крем, сахар и миндаль, печенье и бисквиты; в результате Габриэль имеет возможность узреть на столе сцену Благовещения, Мария – Успение, Балтазар – Поклонение волхвов, Сюзанна – Сусанну и старцев и проч., и проч.

Впрочем, нарядные блюда далеко не всегда бывают так искусны и сложны; чаще всего они представляют собой съедобный утес без человеческих фигурок или даже просто пирамиду из сладких пончиков или других изделий, которые самый заурядный пирожник может приготовить без особого труда и для которых не требуются глубокие познания первоклассного мастера.

<p>Год восьмой,</p>

содержащий, в числе великого множества увлекательных статей о гастрономическом искусстве, маленькое рассуждение о трюфелях, о поджаривании мяса на решетке, о загущении соусов, о коровьем масле, вине с острова Мадера, свадебном обеде, кухарках, яйцах, совершенствовании кухонного искусства в XVIII веке, киршвассере и проч.; похвальное слово зубочисткам; рассказ о новых открытиях 1810 и 1811 годов; гурманские стихи и анекдоты; гурманскую переписку; Малое обозрение за 1811 год, или Седьмую прогулку Гурмана по славному городу Парижу, а также несколько статей об иностранной кухне и проч., проч., и проч

1812

В пояснении автора к фронтиспису упомянуты художник Шарль (см.: Grand-Carteret. P. 347) и гравер Луи-Франсуа Марьяж.

АГ–8 посвящен тени дворецкого Вателя, «мученика, чье имя открывает гастрономические святцы» (см. о нем примеч. 538).

АГ–8, так же как и предыдущий том, вышел после двухлетнего перерыва. В предуведомлении Гримо объясняет это не зависящими от него обстоятельствами. В позднейшем (от 21 и 23 августа 1824 г.) письме к единомышленнику-гурману маркизу де Кюсси Гримо вспоминал, что за этот восьмой том на него подали иски в уголовный и гражданский суды, однако не уточнял, когда именно это произошло. Нед Риваль (Rival. Р. 199) предположил, что торговцы, обиженные предыдущим томом, подали иски до выхода АГ–8 в свет, и потому Гримо пришлось «чистить» том, подготовленный к выходу в начале 1811 г. (перепечатывать отдельные страницы, а может быть, и весь том). Гюстав Денуартер (Desnoiresterres. P. 233), напротив, считал, что иски были поданы уже после выхода АГ–8, и именно из-за них Гримо прекратил выпускать альманах.

Фронтиспис «Заклятый враг обедов»

Пояснение автора к фронтиспису

Этот эстамп служит продолжением того, который открывает седьмой том альманаха и на котором Гурман давал указания своему повару и принимал различные верительные грамоты. Здесь он завтракает по всем правилам искусства, причем завтракает так плотно, что, если бы он не был одарен исключительно могучим желудком, ему пришлось бы воздержаться от еды до самой ночи.