Чужестранец, слыхавший о том, что парижане большие гурманы и что в Париже кормят вкусно и роскошно, прибывает в нашу столицу и, по всей вероятности, рассчитывает обнаружить здесь рынки просторные, чистые, светлые, разумно устроенные, такие, одним словом, какими они должны быть у народа, который превыше всего ставит наслаждения гастрономические. Убаюканный этими мыслями, чужестранец, едва ступив на парижскую землю, спрашивает дорогу на Центральный рынок – главный рынок Парижа, с которого товары поступают на все прочие рынки, представляющие собой, в сущности, не что иное, как его дочерние предприятия; чужестранец спешит туда, ибо рассчитывает увидеть там просторные помещения, где покупателей ожидают все розничные торговцы съестными припасами. Он убежден, что к услугам этих торговцев неограниченные запасы воды; что туда, где торгуют съестным, нет доступа ни лошадям, ни экипажам; что подъехать или подойти к рядам можно с легкостью; что торговцы и товары располагаются под высокими навесами, которые защищают их от дождя, града и снега, но, однако же, позволяют беспрепятственно проникать внутрь дневному свету; что торговля каждым видом съестного производится отдельно, иначе говоря, мясо и свежая морская рыба, требуха и живность, речная рыба, овощи и фрукты продаются каждый в особом павильоне, где товары разложены самым выгодным образом. Он убежден, что в столице, населенной учтивейшим народом мира, торговцы подают пример вежливости и предупредительности, тем более что они, как кажется, сами первые в этом заинтересованы, и проч., и проч.

Свято веруя во все эти соображения – в сущности, совершенно естественные,– наш чужестранец прибывает на Центральный рынок, который он, впрочем, отыскивает с большим трудом, потому что подъезды и подходы к нему трудны, узки и грязны,– и обнаруживает, что главный парижский рынок располагается не на просторной площади, а в лабиринте грязных улочек. На месте грезившихся ему павильонов и портиков чужестранец обнаруживает лишь длинные и неровные ряды уродливых красных зонтов, под которыми ютятся торговцы со своим товаром и толпятся покупатели. Стоит пойти дождю, и зонты эти начинают протекать со всех сторон, струи дождя обрушиваются на съестные припасы и мгновенно образуют вокруг каждого места зловонные болота, из которых несколько минут спустя растекаются по всему рынку ручьи, пугающие пешеходов и грозящие затопить самих торговцев. В этих жалких, неудобных стойлах, которые торговцы вынуждены нанимать за 1 ливр 8 су в неделю, торгуют всем вперемешку: мясом и птицей, свежей и соленой морской рыбой и рыбой пресноводной, травами и фруктами, потрохами и овощами. Апельсины продаются рядом с рыбой, требуха – рядом с абрикосами, запах трески долетает до вас одновременно с запахом цедры[591]. Воды на рынке мало, а сточных канав нет вовсе, поэтому прямо под ногами у посетителей валяется великое множество животных и растительных отбросов, по которым беспрестанно разъезжают экипажи самого разного сорта, от тачек до карет, от повозок до кабриолетов, и все это создает нешуточную угрозу для жизни всякого, кто вознамерится запастись продовольствием. Придя на Центральный рынок за кочаном капусты, вы рискуете лишиться руки или ноги.

В первых этажах окрестных домов торгуют в основном маслом и яйцами, а кое-где бакалейным товаром и фруктами; эти лавки тоже узкие, тесные, темные, заваленные товарами; подобраться к ним трудно, а еще труднее разглядеть вход, который почти полностью загораживают зонты торговцев, трудящихся на улице, да и продаются в них не все товары, а только перечисленные выше. Тем не менее лавки эти – единственное место на рынке, где покупатель чувствует себя в безопасности.

Мясной рынок, куда сельские мясники приезжают дважды в неделю, находится на площади, где раскладывают свой товар колбасники, жарильщики, торговцы требухой и сырами, а также перекупщики, продающие жареное мясо; все они располагаются, можно сказать, на голове друг у друга, так что по средам и субботам покупатели с трудом прокладывают себе дорогу по рынку. Добавим, что и у этих торговцев нет другой защиты от дождя, кроме скверных зонтов, и в дождливую погоду потоки воды заливают мясо и цыплят точно так же, как рыбу, травы и овощи.

Казалось бы, картина уже довольно неприглядная, но этого мало: для довершения неудобства женщины с лотками, полными травы и рыбы, фруктов и овощей, масла, яиц и сыров, расхаживают по рынку, загромождают проезжую часть и, приставая к покупателям и прохожим, усугубляют и без того чудовищный беспорядок.

Если же все это не отпугнет нашего чужестранца и он все-таки пожелает что-нибудь купить, ему не только заломят цену в полтора, а то и в два раза выше настоящей, но – в том случае, если он попытается торговаться,– еще и осыплют его насмешками и угрозами, так что он унесет с рынка исчерпывающее представление не только о парижской опрятности, но и о парижской учтивости. […]

<p>Год седьмой,</p>