Священный союз вызвал язвительные замечания. Кестльри назвал его «куском возвышенного мистицизма и чепухи» и утверждал, что «разум Императора не вполне здоров». Хотя Меттерних отзывался о Союзе как о громко звучащем «ничто», он принимал его достаточно всерьез для того, чтобы изменить формулировки и сделать его менее опасным. Он убрал упоминания братства «подданных» и утверждение, что европейские армии — «часть все той же армии, созванной для защиты мира и справедливости». Еще раньше он выказывал равную тревогу об опасных формулировках декларации в Калише. Россия была в 1815 году господствующей континентальной европейской державой, и, в отличие от 1804 года, было уже невозможно игнорировать предложения Александра, даже если их не слишком принимали всерьез. Только принц-регент в Британии и папа отказались от приглашения подписать союз (Кестльри готов был удовлетворить требования Александра, но принц-регент ограничился личным письмом Александру с выражением симпатий к его целям); турецкий султан приглашен не был.

Некоторые историки утверждали, что Священный союз был хитрой уловкой Александра, предназначенной замаскировать его намерения с помощью высокопарных христианских фраз. Но эмоциональный переворот, испытываемый Александром с 1812 года, — его духовное пробуждение, ужас наполеоновского вторжения (он говорил мадам Шуазель-Гуфье, что это состарило его на десять лет), чтение им Писания и мистических трудов, его встречи и разговоры с иностранными мистиками и дружба с Голицыным и Кошелевым, — все это заставляет верить, что Священный союз отражал настоящий образ его мыслей и не был холодно просчитан. Ранние заявления в Калите и Четверной союз уже шли в этом направлении. Это было также отражением духа времени и сочинений современников. Например, в работе Адама Мюллера «Elemente der Staatskunst», опубликованной в 1809 году, утверждалось, что христианство должно быть средством объединения Европы в нечто вроде Федерации; а в 1814 и 1815 годах Александр получал меморандумы от германского католического теолога, Франца Ксавьера фон Баадера, который предлагал Христианскую теократию и Европейский союз. В более общем смысле, сильный акцент в Союзе на общности европейских народов, их «морального духа», образе «великой европейской семьи» отражал тенденцию, вслед за французской революцией, обращаться к «народам», а не только к правителям. Александр уже делал это в своих прокламациях к народам Германии в 1813 году. Опасения Меттерниха по поводу возможного распространения подобного подхода сказались в его колебаниях при присоединении к Четверному союзу и привели затем к правке им текста Священного союза.

Существуют другие свидетельства того, что Александр принимал Союз всерьез. Он приказал зачитывать его в церквах по всей империи (в его оригинальной версии, без поправок Меттерниха) не только в 1815 году, но ежегодно в день годовщины подписания Союза: практика, продлившаяся вплоть до правления Николая I. В марте 1816 года Александр выражал восторг по поводу Союза в письме к Ливену, с уверенностью, типичной для его заявлений того периода:

В 1822 году он сказал Голицыну, что Союз оформился на Венском конгрессе и «увенчал его работу там», но что только после поражения Наполеона под Ватерлоо он получил возможность «осуществить план, который лелеял со времени Конгресса»^[165].

Это, конечно, не значит, что у Александра были ясные понятия о том, как подобные чувства должны быть приложены к актуальным после 1815 года проблемам, или какие, на самом деле, отношения он предлагал для христианских монархов и их народов, если народы действуют наперекор тому, что монарх считает наилучшим образом отвечающим их интересам. Нужно еще рассмотреть, как Александр воспользовался своей новой властью в Европе и что получили его собственно российские подданные в сравнении с тем, что он дал полякам и установлению чего способствовал во Франции.

ГЛАВА 7

ПОВЕЛИТЕЛЬ ЕВРОПЫ: 1815–1825