Читаем Агния Барто полностью

Вместе с тем многого из того, что характерно для творчества К. Чуковского — игры в «перевертыши», нонсенсы, «лепые нелепицы» (призванные по-своему — от обратного — воспитывать сообразительность, восприимчивость и наблюдательность юного читателя),— всего того, чем увлекался и увлекал своих слушателей К. Чуковский, мы не найдем в творчестве А. Барто — художника совершенно иного склада и темперамента, оставляющего своего читателя на обычной земле, в кругу самых повседневных обстоятельств, а не в области безудержной фантастики и чудес «наоборотного» мира.

Пожалуй, более близко Агнии Барто — если говорить о поэтике ее стиха — творчество С. Маршака, та его «строгая» школа, в которой точность, виртуозность, дисциплинированность стиха подчинены динамике последовательно развивающегося сюжета: сказано только то, что необходимо, что «работает» на сюжет и способствует его развитию. Но и в самой этой дисциплинированности, в его подчиненности беспощадно строгому «уставу» чувствуется высокое и безупречное мастерство, полная свобода художника, делающая его властелином самого «огнеупорного» и, казалось бы, неподатливого материала, превращающегося в опытных руках в податливый, текучий, словно бы добровольно и безотказно льющийся в приготовленные для него «изложницы», принимающий самые строгие и точно измеренные формы. Это мастерство, воодушевленное глубоким замыслом, доброй улыбкой, тонким остроумием художника, не может не пленить и не захватить читателя.

Творчество С. Маршака являлось для молодой поэтессы той «школой стиха», уроки которой сказались и в ее собственном творчестве. Они помогли ей выработать свой стих — столь же строгий, дисциплинированный и «мускулистый», отвечающий стремительному движению сюжета да и требованиям самого взыскательного, выработанного с годами вкуса, четкости в каждой до блеска отработанной детали, в каждом образе. Утверждая такой стих, А. Барто в свое время многому — и плодотворно — училась у С. Маршака. Сближало ее творчество с творчеством старшего собрата по перу и чувство современности, страстный интерес к внутреннему миру наших детей, к их школьным занятиям и пионерским делам,— стремление активно воздействовать на формирование их облика, заглянуть в их будущее и утвердить его даже и в том малом, что пока под силу ребенку, но что со временем может обрести огромный размах.

Ничего не навязывая своему юному читателю, С. Маршак заставляет его по-новому взглянуть на свои самые повседневные и вроде бы ничем не примечательные игры, занятия, развлечения, чтобы осмыслить их в новом свете,— как мы видим это, например, в стихотворении-загадке «Великан».

Что же это за великан? Поэт так отвечает на свой невысказанный вопрос:

По своему духу этот «великан» — старший брат тех героев А. Барто, которым поэтесса предрекает большие творческие деяния, путь, ведущий «по всему земному шару».

Необходимо подчеркнуть и то, что она не эпигонски, а творчески и совершенно самостоятельно воспринимала уроки С. Маршака, когда надо не уступая своих позиций, а смело и решительно отстаивая их в диалоге с большим и опытным мастером.

С. Маршак и А. Барто — поэты настолько «разные», что сначала более старший не очень-то признавал в творчестве А. Барто сатирическую и крайне характерную направленность ее стихов, находя (как вспоминала поэтесса в разговоре с автором этой книги) излишнюю в детской поэзии «фельетонность» даже в таких органичных в ее творчестве и неотъемлемых от него стихотворениях, как «Болтунья» (1934), живущих и поныне, вошедших в основной фонд детской поэзии. Как уже говорилось выше, на первых порах многое в творчестве А. Барто вызывало суровую критику С. Маршака, а если она и слышала от него скупые одобрения, то только по поводу отдельных образов или строк, и это так смущало поэтессу, творчество которой уже пользовалось широкой известностью, что однажды она предложила ему: «Давайте встретимся в следующий раз только тогда, когда вы примете все мое стихотворение в целом, а не отдельные куски или строчки...»

И Маршак принял ее условие.

Вероятно, поэтесса настолько верила в себя и свою работу, что считала такое заявление не слишком самонадеянным,— и сама действительность оправдала эту уверенность.

Однажды — это было в 1938 году — раздался звонок, распахнулась дверь, и неожиданно для А. Барто на пороге ее квартиры показался С. Маршак.