Читаем 48 улик полностью

На следующей картине, тоже в стиле импрессионизма, детали внешности были выписаны более зловеще и четко: черты лица менее смазаны, а само оно красивое, но уже не очень молодое и целомудренное. У глаз и уголков рта заметны морщинки, тело потеряло былую упругость. Небрежно раскинутые руки и ноги, кремовые груди, живот, бедра художник изобразил как на вульгарно-комических рисунках на обложках календарей. Правда, голые ноги терялись в тени, а глаза были закрыты.

В сюжете третьей картины отсутствовал всякий намек на романтичность. Кисть художника грубо, беспощадно, агрессивно, жестоко выпячивала наготу. Зритель сразу понимал, что женщине за тридцать, а может, она и старше. Ее запястья и лодыжки были связаны чем-то вроде галстуков, во рту кляп, уже некрасивое лицо искривила гримаса ужаса, на измятой постели были заметны пятна грязи.

На каждом последующем полотне обнаженное тело изображалось все более неприглядно: морщины на лице, сдувшиеся и обвислые груди, мускулистые ноги, покрытые блестевшими, как железные опилки, волосками, складки на горле и животе подчеркивались излишне выразительно. Лобковые волосы обозначались небрежными мазками. Они были темнее, чем волосы на голове женщины (будто М. специально обесцветила их до серебристо-белокурого оттенка! Вранье. Еще один оскорбительный выпад).

Кожа становилась все более бледной, восковой, с зеленоватым оттенком. Область промежности была повреждена, крови прибавлялось, и наконец на последней картине зритель видел истерзанное мертвое тело – труп: выпирающие кости, сдувшиеся обвислые груди с сосками будто из пластика, некогда гладкую молочную кожу покрывали синяки. Измученный рот, из которого уже вынули кляп, был раззявлен в бессмысленной гримасе; глаза, утратившие всякий блеск, частично закатились наверх; голова поникла. Запястья и лодыжки освободили от пут, на месте которых остались глубокие борозды, словно их связывали не тканью, а чем-то более жестким. Толстые расплывшиеся ляжки были раздвинуты, беззастенчиво демонстрируя себя «во всей красе».

Месть Элка моей сестре за то, что она отвергла его. Месть Элка семье Фулмер.

Посетители галереи хранили молчание. Очевидно, пришли сюда за порцией щекочущих нервы впечатлений, но теперь поняли, что эта выставка носит отнюдь не вдохновляющий характер. Один за другим они быстро покинули зал. Я осталась одна, с возрастающим ужасом и изумлением таращась на окружающие меня полотна.

Возможно, я ненавидела сестру. Любила, наверное, но, конечно, и обижалась на нее. Но настолько сильной ненависти к М. не было. Нет.

М. с ума бы сошла, если бы знала, что ее нагое тело, точнее, гротескную карикатуру на него, выставили на всеобщее обозрение в Итаке (штат Нью-Йорк), где ее многие знали. Тем более что Итака находилась всего в часе езды от ее родного города, где М. знали фактически все. Хуже того, даже у тех, кто никогда не видел мою сестру, ее личность теперь будет ассоциироваться с полотнами Элка на выставке, которую осветили две статьи на первой полосе «Джорнал».

(Какие же лицемеры журналисты! Ругают Элка за жестокое неэтичное поведение, но при этом не преминули идентифицировать жертву.)

Я второй раз осмотрела выставку (заставила себя) и обнаружила новые непристойности: на каждой картине в нижнем левом углу виднелась разорванная фотография, на которую большинство зрителей не обращали внимания. Пожелтевшая фотография юной блондинки…

Мною овладела исступленная ярость, ибо это были фотографии Маргариты, которые Элк, должно быть, украл из наших семейных альбомов, пока я на что-то отвлекалась!

На каждом снимке в чем-то повторялись положение или поза обнаженной взрослой женщины. Получалось, что та или иная фотография «целомудренной» девушки являлась пародией на взрослую женщину. Или, наоборот, эта взрослая женщина, явно порочная, развратная, насмехалась над целомудрием юной девушки.

Возмутительно! Сама того не ведая, я пригласила в дом отца вора.

– Мэм? Здравствуйте. У вас есть вопросы относительно выставки?

Ко мне приблизился некто неопределенного пола, то ли мужчина, то ли женщина: некая молодая особа в черном, прямая, тонкая как угорь и будто извивающаяся, с густо накрашенными тушью ресницами, увеличивавшей глаза, и широким, нечетко очерченным ртом.

– Да, вопросы у меня есть. Но вы вряд ли сможете на них ответить.

Мой голос не так сильно дрожал, как я опасалась. В принципе, никто не смог бы догадаться, что я глубоко оскорблена, уязвлена и разгневана.

Существо в черном, оторопев, растерянно спросило, что именно меня интересует. И отступило на безопасное расстояние.

– Мой первый вопрос: вам не стыдно?

– Стыдно? От чего…

– От этой выставки. От картин обнаженной беспомощной женщины, написанной по образу и подобию реальной жительницы Авроры, которая пропала без вести в апреле этого года?

– Мэм, я только работаю здесь. Это не моя галерея.

– Значит, вам не стыдно?

– Н-нет. Не стыдно.

– Черта с два. Еще как стыдно. Должно быть стыдно. Это – порнография, позорище.